Рекомендуем

Счетчики






Яндекс.Метрика

Глава 49

— Храни нас небо, Уилл. Вечереет, а ведь нужно, чтобы ты сегодня подписал завещание, не оставлять же его на завтра.

Тогда у нас времени до полуночи.

— Я приехал, чтобы записать твою последнюю волю, а не укоротить тебе жизнь.

Жизнь есть воля, Фрэнсис. Давай закончим наше дело.

— Ты имеешь в виду завещание?

Целиком и полностью.

— Тогда я, пожалуй, выпью последнюю оставшуюся бутылку хереса. Не отказался бы от стаканчика на ночь и вздремнуть минут так десять. А потом вернемся к делу. Что ты на это скажешь?

У тебя полчаса. Я пока подумаю.

Не успел он опрокинуть в себя выпивку, как мгновенно захрапел.

Как я завидую его откормленному довольству и способности легко забываться сном! Я никогда не умел так быстро найти дорожку к Морфею. Меня всегда мучили сны. Даже после утомительной дороги, падая замертво в постель, я отправлялся в путешествие другого рода, которое тут же начиналось у меня в голове, тревожа мой ум, не давая сомкнуть очей, и, как слепец, я видел только тьму.

Может, поэтому я так сочувствовал Болингброку? Я дал слово хворому королю, который не может забыться сном, даже отложив лихую радость и сладкую печаль, которые мешают ему спать, тревожа своей близостью больного, как многих английских королей до него. Завидую ли я Фрэнсису? Умирающий король завидовал счастливым тысячам своих беднейших подданных, которые крепко спали в убогих жилищах. Сон, отчего, скажи, тебе милей моститься с бедняками на соломе под неумолчное жужжанье мух? Зачем бежишь ты, бестолковый дух, в сырой подвал из королевской спальни, из-под полога богача, где музыка баюкает твой слух и комната освежена духами?

Ах, Уилл, Уилл, как страстно ты желал забвения, обычного ночного бальзама сна! И твое воображение переносилось к промокшему юнге на вахте на самом кончике высокой до головокружения мачты корабля, где он спит, пока по морю гуляет смерч. Лишь только он закроет глаза, его, оглушенного ревом волн и убаюканного ветрами, укачивает колыбель моря, а здесь среди полночной тишины, где все к твоим услугам для отдыха, на тебя не сходит сон. Сон, легко и просто доступный на мачте юнге, не шел к обремененным заботами королям.

Генриху Болингброку тоже не спалось. Может быть, поэтому у него было так много детей? Нужно отдать должное его первой жене, Марии де Боэн, которую выдали замуж в десять лет, в семнадцать она родила Генриха V, потом еще пятерых, а в двадцать четыре скончалась в родах — мученица во имя принципа династического права престолонаследования.

Через девятнадцать лет после ее смерти Генрих V стал королем Англии и победил в одной из самых известных битв в ее истории. Его армия значительно уступала числом противнику, и вообще вся затея была незаконной и безответственной, а его претензии на Францию по сути безосновательными, но ему удалось привести ничтожные силы англичан к знаменитой победе на поле Азенкура. Генрих — проворный паренек, завсегдатай истчипских пивных, закадычный друг пьянчуг, не гнушающийся услугами доступных девиц, побывал в своем первом бою в возрасте двенадцати лет — только Отелло переплюнул его в этом на пять лет. Он победил при Шрусбери, при этом в действительности не убивал там Готспера, как у меня в пьесе, но на сцене это выглядело эффектнее.

Чтобы обуздать неистовый нрав, он отрекся от себя прежнего и стал до ужаса серьезным, даже на собственной коронации, где был мрачен и ел, как мышь. На улице бушевала страшная вьюга — предвестница войны и его будущей непреклонной святости. Хмурый молодой король показывал нового себя. Он был новым человеком для новой пьесы — о знаменитой битве и братьях по оружию.

Пять тысяч единиц убойной силы двинулось во Францию. Пять тысяч двухметровых луков из тиса, вяза и осины с весом натяжения сорок, а многие сто и даже сто пятьдесят фунтов, с пределом дальности при максимальном подъеме в четыреста ярдов, эффективные на расстоянии до двухсот ярдов и смертельные — на восьмидесяти. По команде короля лучники мгновенно выпустили свои стрелы. Через три секунды они выстрелили снова и еще через три секунды — опять, пока первый град стрел еще был в воздухе. Пятнадцать тысяч тридцатидюймовых стрел, сделанных из тополя и осины, оперенные лучшими перьями, со страшной скоростью взметнулись в воздух. Английские гуси вновь поднялись ввысь, но на этот раз от их неизъяснимой песни леденела кровь. Небо потемнело от штормовой тучи стрел, и она пролилась дождем ужаса на Францию. Наконечники стрел были заточены в форме ласточкиного хвоста так, чтобы наносить раны максимальной тяжести. Они были острые, как кинжалы, и их невозможно было остановить. Они поражали лошадей, пробивали броню, проникали сквозь шлемы, забрала, глубоко пронзали сердца, черепа, мозги. Это были уже не жалкие англичашки прошлых лет с кривыми бойцовскими палками.

Послышались крики неописуемой боли.

Железная армия французов запнулась и неожиданно остановилась, и ей дали почувствовать жестокий вкус страданий, хаоса и поражения.

Говорят, Генрих V был слишком знаменит, чтобы жить долго. Победителям часто изменяет чувство юмора; может, поэтому они умирают молодыми? Даже смерть не смогла заставить его улыбнуться. В свой последний путь он отправился, как всегда, серьезным: он лежал холодный в одинокой гробнице. Его трупу я дал роль в начале «Генриха VI». Умерший Генрих возвращается на сцену. Его безмолвный труп покоится в черном гробу, и, не проронивший ни слова, он — красноречивый символ исполинской задачи, которая выпала на долю политических карликов, которые унаследовали власть. Некоторых из них вдохновит огненный пример Генриха: упрямый Йорк с большими притязаниями, гордый граф Уорик, который возводит на престол и свергает королей, жена Генриха VI королева Маргарита, которая стоит на палубе под вихрем, старый лев Солсбери, что в гневе забывает и раны времени, и гнет годин, — но они всего лишь мясники на скотобойне под названием Англия. Дни славы кратки.

Моей темой стала слава Азенкура, моя пьеса отразила военные события времен Генриха и наших тоже, ведь в это время Эссекс готовил силы для подавления восстания Тирона в Ирландии, и в Лондоне ему устроили пышные проводы. В 1599 году вся молодежь Англии была воспламенена военной бравадой, шелковые одежды были спрятаны в сундуки — над нами реяла надежда в вышине...

Я лично произносил Пролог со сцены и, как в древнегреческой пьесе, описывал дух воинской доблести. Естественно, я не включил в свою многоголосую пьесу шлюх, вопящих и лягающихся, когда их заволакивали или даже вносили на борт привязанных к горизонтальным шестам, как свиней, ведь каждый корабль получал свою квоту, и они были чем-то вроде принадлежностей для удовлетворения нужд английских солдат и моряков во время плавания. Подобные звуки были слишком грубы и резали бы ухо. Не стоило портить картину. Побольше военной романтики, Уилл!

Смотрите, надул незримый ветер паруса, влекущие громады кораблей наперекор волнам. Вообразите, что с берега вы смотрите на город, качающийся на крутых валах, — так представляется могучий флот.

Могучий флот! Генрих V покорил Гарфлер, а теперь Эссекс отправлялся в Ирландию. Премьера пьесы состоялась летом, вскоре после отбытия его экспедиции. Публика была в восторге, и пока она упивалась славой преступной войны, Эссекс еще раз продемонстрировал, что, несмотря на притязания, ему было далеко до Генриха V, и как век доживал свои последние краткие месяцы, так сам Эссекс был обречен умереть, как Генрих, в возрасте тридцати четырех лет. Эссекс подражал ему больше, чем того хотел, но не привез домой победы.

«Генрих V» был поставлен, когда еще теплилась надежда, что Эссексу удастся стать героем дня. И я снова показал своим зрителям героику, патриотизм, монархию, рыцарство, славу и темные стороны войны. Я показал им милитаризм, беспринципность, измену, сострадание, тяжесть забот, двуличие властей и человеческие потери. Я сделал молодого Генриха человечнее, показав, что в его душе противоречия между виной и славой были глубже, чем столкновение между французами и англичанами. Разумеется, настоящий Генрих не испытывал угрызений совести. Королям не свойственно чувство вины. Они знают, что Бог на их стороне, и при Азенкуре Бог был на стороне Генриха, Англии и святого Георгия.

Значит, я написал пьесу для правящего класса — горсточки счастливцев, благородных братьев по оружию, аристократической элиты. Из-за этого она им так полюбилась. Но и простолюдинам она тоже пришлась по душе. Я уже овладел искусством превращать пьесы в зеркала, в которых каждый видел то, что хотел увидеть — отражение самого себя.