Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Глава 3. Работа, игра

Давайте попытаемся представить Уилла, его состояние и планы на будущее в 1580 году, когда дела его отца находились в плачевном состоянии. В самый жестокий месяц семья с глубокой грустью вспоминала о смерти Энн Шекспир, которая умерла семилетней годом раньше. («Плата за колокол и покров на гроб для дочери мистера Шекспира, 8 пенсов», — говорится в отчетах казначея.) В мае 1580 года смерть дочери была восполнена рождением сына Эдмунда, последнего из детей. Возможно, это были трудные роды; хотя мы не знаем точно, сколько лет было миссис Шекспир, должно быть, она приближалась к сорока или, вполне вероятно, уже достигла этого возраста. Ее недомогание, очевидно, было основной причиной непоявления Джона перед Судом королевской скамьи в Вестминстере.

Уилл, которому уже исполнилось шестнадцать, был хорошо физически развит, у него пробивалась бородка. Его кожаный жилет и чулки не были новыми, но только не перчатки. Его братья и сестра, должно быть, тоже пытались при всей нищете сохранить пристойный вид: Гилберту было четырнадцать, Ричарду — шесть, Джоан — одиннадцать. Нет никаких записей о посещении общедоступной школы этими детьми. Но следует заметить, что нет никаких записей и об образовании Уилла; однако то, что он посещал созданную по королевскому указу школу латинского языка, общеизвестно, и вряд ли кто рискнет оспаривать это. В его произведениях четко прослеживаются признаки полученного им обычного образования. Легче предположить, что он получил это образование в Стратфорде, чем в Бирмингеме или Вустере. К шестнадцати годам он, возможно, покинул школу. Чем он собирался заняться дальше?

Похоже, что он вместе с Гилбертом выполнял какую-то работу по изготовлению перчаток, хотя ни один из детей официально не занялся торговлей, как отец. А поскольку их отец в это время переживал глубокий душевный кризис, он не уговаривал своих сыновей идти по его стопам и следовать его примеру, который оказался неудачным. Мог ли он, сброшенный с пьедестала, лишившийся гражданских почестей, с чистой совестью навязывать свои ремесло и образ жизни умному старшему сыну? Но пока не было другой работы, Уилл, возможно, кроил, вырезал клинья и доставлял готовую продукцию, рифмованные двустишия из телячьей кожи или из лайки, в те дома, откуда поступали заказы, с кривой улыбкой беря чаевые — фартинг или полпенни. Вероятно, он смутно представлял себе свое будущее, оно неясно вырисовывалось в его мечтах, пока он играл роль посыльного. Очень важно было вернуть уважение роду Шекспиров, но как? Заниматься торговлей он не хотел. Он, должно быть, уже открыл в себе литературный талант, поскольку писал короткие стихи, сидя в гостиной, где шумели дети и хлопотала усталая мать, или в спальне, когда оставался там один, или в хорошую погоду на берегу реки. Однако его терзали серьезные литературные проблемы. Какому образцу он должен следовать? О чем писать?

Я уверен, что он стремился стать поэтом, а не прозаиком. Как и в античности, проза тогда служила чисто практическим целям: использовалась для записей рецептов, проповедей, истории. Проза не считалась и не являлась искусством. Шекспир же не собирался заниматься чисто ремесленными поделками. А сэр Филипп Сидни еще не показал, как благодаря умному, благозвучному и захватывающему повествованию проза может превратиться в искусство не менее прекрасное, чем поэзия. Если бы Уилл написал великолепную поэму, ему удалось бы, возможно, убедить влиятельного придворного принять ее, вместе с притянутым за уши посвящением, и, таким образом, обеспечить себе высокое покровительство. Что дальше? Золотой дождь, дружеские связи в высоких кругах, возможно, даже искреннее восхищение королевы, которая не презирала поэзию, и даже сама писала стихи. Честолюбивые помыслы молодого Шекспира, вероятно, были более грандиозными, чем его отца, но в юные годы их питали только его дерзкие мечты.

Я не думаю, что в шестнадцать лет он связывал свое будущее с драмой. Актеров считали непокорным народом, и они избегали обвинений в бродяжничестве и попрошайничестве только благодаря какому-нибудь знатному покровителю. Уилл, возможно, не имел ничего против этого, но его отпугивало качество тех пьес, которые ставили в здании гильдии в Стратфорде. Кристоферу Марло предстояло вдохнуть жизнь в драматургию, написав в 1587 году своего «Тамерлана», удивительное поэтическое достижение, которое даже в наши дни продолжает поражать и волновать зрителей своей мудрой жестокостью и лирическим огнем, но до 1587 года оставалось еще семь лет. Пьесы же, которые Шекспир видел в своем родном городе, не обнадеживали его.

Однако мне кажется, что первый значительный поэтический опыт Уилла был все-таки драматический. Ему нужно было расправить крылья, и уже в юности он, возможно, задумал или даже начал писать сюжетно-повествовательную поэму на какую-то тему из «Метаморфоз» Овидия. Но технически это, вероятно, оказалось ему не по плечу. Намного легче было бы создать что-то менее обязывающее и, возможно, комическое. Почему бы не попытаться переделать пьесу Плавта или Теренция? Почему бы не написать ее белым стихом, который, несмотря на то что его все еще презирали на профессиональной сцене, все же обладал достоинством своего оригинала; так почему бы не попробовать писать нерифмованным гекзаметром Вергилия? То, что пришлось по душе графу Сарри, вполне подходило и для Уильяма Шекспира.

Я не думаю, что он решил заняться переделкой римской комедии из любви к искусству. По-моему, он решил сделать это чисто из конъюнктурных соображений, как и все то, что делал в период, когда оставил школу, и до того, как уехал в Лондон с намерением стать актером. «Краткие жизнеописания» Джона Обри, созданные во времена Реставрации, в значительной части совершенно не заслуживают доверия, когда заходит речь о короткой жизни Шекспира, но в них содержится интересное наблюдение: «Хотя Бен Джонсон и говорит о нем, что он плохо знал латынь и еще хуже греческий, он все же довольно прилично знал латынь, так как в юности был учителем в провинции». В конце Обри добавляет, что заимствовал эту информацию у «мистера Бистона». Этот мистер Бистон был сыном Кристофера Бистона, актера, приятеля Шекспира. Эта информация может быть неверной, как очень многое у Обри, но все-таки есть шанс, что она правдива. По меньшей мере, есть все основания считать, что такой умный мальчик, как Уилл, так любивший поэзию, успешно через усердие пришедший к мелодичности, знавший Овидия, вполне мог занимать место младшего учителя в школе латинской грамматики. Или же, как полагают другие, воспитателя в Глостершире. Ссылка на замок Беркли в «Ричарде II», похоже, указывает на то, что автор неплохо знал местность Северн и, конечно, заимствовал оттуда имена, упомянутые Шеллоу в «Генрихе IV», части второй. Возможно, Уилл провел там какое-то время. Трудно представить, чем еще он мог заняться, кроме учительства.

Скорее как воспитатель, чем как преподаватель младших классов, постоянно контролируемый своим директором, он вполне мог предпринять попытку давать частные уроки. В этот эксперимент, вероятно, входила и постановка пьесы Плавта, но не на латинском, а на английском. Если, как считают некоторые, он был воспитателем сыновей графа Беркли, граф мог отнестись вполне благосклонно к такому эксперименту, поскольку он был известным покровителем драмы и защитником труппы актеров, которые носили его имя. Давайте представим, что Уилл начинает переводить на английский «Двух Менехмов» Плавта. Как всякой творческой личности, ему становится скучно повторять слово в слово другого художника, и он отбрасывает построчный перевод, занявшись созданием фактически нового произведения, которое, хотя близко к оригиналу по теме, характерам, действию, все же весьма отличается. Перевод настолько-свободный, что сам становится оригиналом. Существуют творческие личности, которые считают, что гораздо тяжелее сделать абсолютно точную копию (что считается высшей добродетелью переводчика), чем создать оригинальное произведение, и я уверен, что Шекспир принадлежал к такому типу личности. Начав переводить на английский «Двух Менехмов», он закончил «Комедией ошибок».

Давайте сравним две пьесы. В шекспировской существует вражда между Сиракузами и Эфесом, и любого сиракузца, обнаруженного в Эфесе, убивают, если только он не заплатит тысячу марок. Эгеон, престарелый сиракузский купец, был арестован в Эфесе, но ему предоставили возможность объяснить герцогу, почему он так неосмотрительно оказался здесь. Выясняется, что у него были два сына, близнецы, обоих звали Антифолами, и у каждого был раб-близнец, с одним и тем же именем Дромио. Во время кораблекрушения Эгеон с одним из близнецов и рабов потерял из виду другого близнеца и раба. С тех пор он искал их, и эти поиски привели его в Эфес. Герцог поражен историей и дает Эгеону время до вечера, чтобы он нашел выкуп. Антифол же (I или II) проживает в Эфесе с Дромио (I или II), и, возможно, сейчас его зовут Антифолом Эфесским. Антифол (II или I) прибыл в Эфес в то же самое утро с Дромио (II или I), чтобы разыскать своего брата и мать. Нам удобнее называть его Антифолом Сиракузским. Следуют комические недоразумения, потому что два Антифола очень похожи, точно так же, как два Дромио. Наконец Антифол Эфесский арестован как сумасшедший, и Антифол Сиракузский скрывается в женском монастыре, чтобы избавиться от ревнивой жены своего брата-близнеца.

Эгеона, так и не принесшего выкупа, ведут на казнь. Но Антифол Эфесский просит о милосердии, и то же самое делает Антифол Сиракузский. Близнецов и их рабов, наконец, видят вместе, и все разъясняется. Аббатиса монастыря, в котором Антифол Сиракузский спасался бегством, как выясняется, является Эмилией, потерянной женой Эгеона. Тронутый воссоединением семьи, герцог дарует Эгеону свободу, и все кончается счастливо.

Сюжет пьесы Плавта не такой запутанный. У сиракузского купца есть два сына-близнеца, очень похожих друг на друга. Один, Менехм, украден в возрасте семи лет. Его брат, Сосикл, меняет свое имя на Менехма в память о пропавшем брате. Достигнув совершеннолетия, Сосикл (или Менехм II) уезжает искать своего брата и, наконец, попадает в Эпидамн, где, по воле случая, живет его брат. Менехм II оказался вовлечен в непривлекательную историю с любовницей, женой и тестем Менехма I, и его признают сумасшедшим. Но тот, кого они пытаются признать сумасшедшим, это Менехм I. Происходит неизбежное противостояние, затем все разъясняется, и пьеса заканчивается радостным воссоединением братьев.

Пьеса Шекспира гораздо сложнее оригинала Плавта, и я, не кривя душой, утверждаю, что его первый проект гораздо больше похож на вариант текста (кстати, пьеса впервые сыграна где-то около 1594 года). И я не думаю, что он, только что выйдя из школы, писал свой первый проект по необходимости, хотя белый стих, в своей отчаянной белизне, предполагает скорее перо умного шестиклассника, чем вдохновенного поэта.

      Герцог

Коль кто-нибудь, рожденный здесь, в Эфесе,
Свезет товар на рынок в Сиракузы
Или, напротив, сиракузский житель
Прибудет в порт Эфеса, — пусть умрет,
Имущество же герцог конфискует,
Когда себя не выкупит виновный
И тысячу нам марок не внесет.
Твое ж добро, как ни цени высоко,
Не стоит сотни марок; стало быть,
Ты осужден на смерть законом нашим.

      Эгeон

Утешен я: ваш суд произнесен;
К закату дня покончит муку он1.

Так называемые утраченные годы относятся к юности нашего героя, которому только что исполнилось двадцать лет. Он вполне мог работать преподавателем или воспитателем вплоть до дня своего отъезда из Стратфорда (возможно, в 1587 году). Я предполагаю только, что «Комедию ошибок» в той или иной форме следует принимать как работу, которая обязана своим происхождением не столько профессиональной драматургии, сколько любительской педагогике, и что это была первая большая работа Шекспира. Я уверен, что это связующее звено между временем его пребывания в Стратфорде и созданием имени как «Иоганнеса Фактотума» в Лондоне. Я думаю, что он писал именно пьесу, хотя эта работа могла быть всего лишь демонстрацией труппе актеров своих возможностей.

До того как мы оставим «Комедию ошибок», я хотел бы сказать, что скрытые в ней возможности лучше всего были реализованы в голливудском мюзикле «Парни из Сиракуз» с песнями Роджерса и Харта. Эта версия придерживалась шекспировского сюжета, но без его диалогов. Двойные близнецы были достоверны, так как камера искусно работала на них: на сцене такой достоверности создать невозможно. Ошибки были гениально комичны. Если бы Уилл увидел этот фильм, он едва ли сожалел бы об отказе от длинных скрипучих диалогов. Смех был смехом положения, и почти целиком это было заслугой автора пьесы.

Поклонники Бэкона утверждают, что в тот долгий темный период Шекспир, помимо преподавания, овладел и другими профессиями. Написаны книги о Шекспире-моряке, есть даже работа Даффа Купера о сержанте Шекспире, несгибаемом борце из Нидерланд. Существует солидный труд о Шекспире-клерке адвоката, и образ молодого человека с бородой и редеющими волосами, в пыльных спальнях выписывающего скрипящим пером документы о передаче прав или имущества, получил статус почти достоверного портрета. Дело в том, что, хотя Шекспир в большинстве профессий и ремесел выступает в роли Автолика, в законодательной области он выказывает больше знаний, чем свойственно нарушителю оставленных без внимания мелочей. Общеизвестно, что он приобретал недвижимость, при заключении сложных сделок проявлял практичность сельского жителя, но обилие законодательной лексики как в пьесах, так и в сонетах выглядит так, будто оно исходит со стороны адвоката, а не клиента. Возьмем, к примеру, сцену на кладбище в «Гамлете», где есть совершенно неуместная каденция, полная тонкостей, заимствованных из законодательных актов, судебных обязательств, двойных поручительств, взысканий в судебном порядке, равно как энгармонического аккорда, который модулирует от одной известной профессии к другой:

      Гамлет

Ведь пергамент выделывают из бараньей кожи?

      Горацио

Да, мой принц, и из телячьей также.

      Гамлет

Бараны и телята — те, кто ищет в этом обеспечения.

Вероятно, Уиллу не составляло труда найти место клерка в адвокатской конторе в Стратфорде или секретаря городского совета, а канцелярская работа оставляет время и для преподавания в школе, возможно, он устал от одного дела (или даже был уволен) и занялся другим. Но две должности или полупрофессии были наиболее подходящи для Уилла, пока он еще не стал поэтом (ученический перевод остался незамеченным, от двойного поручительства на время пришлось отказаться).

Жизнь состоит не только из работы. Если мы представим себе Стратфорд времен Тюдоров как скучное и неприятное место, где вызывавшими интерес событиями считались крестины, свадьбы и похороны, привлечение к ответственности граждан за то, что они вставляют навозные кучи около своих домов (так случилось когда-то с Джоном Шекспиром), длинные проповеди, непосещение церкви (снова Джон Шекспир), травля ведьм, издевательство над животными, охота за мелкопоместным дворянством, грубый и кровавый футбол, сообщения о появлении духов, и волшебниц, и Пака (домового, злого духа-проказника) или Робина Доброго Малого (отвращающее беду прозвище, чтобы показать, как сильно его боятся), ярмарки, выступления странствующих исполнителей баллад, сезонные церемонии, коровье мычание в родовых муках, забой телят, закалывание свиней, мухи летом, замерзшие насосы зимой, чума, дезинтерия, падеж скота, прелюбодеяния, мальчики в убранстве из ивовых ветвей и зеленых листьев на празднике весны, пьянство, угрозы осуждения на вечные муки от религиозных фанатиков, кегли, браконьерство, молодежь, конфликтующая со старшим поколением, завершение уборки урожая, ремонт соломенных крыш, пожары, пожирающие сухие деревянные строения, дороги, размокшие после дождя, деревья, поваленные в бурю, грубые шутки, зубная боль, цинга от плохого питания зимой, в этом мы не ошибемся. Но не только эти события составляли жизнь стратфордцев.

Например, приезжали актеры и давали оплаченные городскими властями представления в здании гильдии: «слуги графа Вустерского» — в 1569-м, 1575-м, 1576-м, 1581-м, 1582-м и 1584-м; «слуги королевы» — в 1569-м и в 1587-м (возможно, как я покажу ниже, это был визит исключительной важности); Лестера — в 1573-м, 1576-м и 1587 годах; Варвика — в 1575-м; Стренджа (как «слуг Дерби») — в 1579-м; Беркли — в 1581-м, 1582-м и 1583-м — нужно ли продолжать? Было пение, а также танцы. Был председатель «пира дураков», культ Робин Гуда (духа леса в зеленом наряде, как того Амлета, который стал прототипом Гамлета), также церемония Майского дня, бесконечно презираемая такими пуританами, как Филипп Стабс, который в своей «Анатомии злоупотребления» (1583) пишет:

«...их самая главная драгоценность — Майское дерево, которое они доставляют домой с громадным благоговением. У них есть двадцать или сорок хомутов рогатого скота, у каждой скотины на кончиках рогов привязан букетик душистых цветов, и этот рогатый скот тащит домой это Майское дерево (правильнее сказать, смердящего идола), покрытое цветами и травами, обвязанное с макушки до основания лентами и иногда раскрашенное в различные цвета; за ним с воодушевлением следуют две или три сотни мужчин, женщин и детей. И таким образом, украшенное носовыми платками и флагами, развевающимися на вершине, оно возвышается над толпой. Люди, сопровождающие его, устилают соломой землю вокруг дерева, связывают зеленые сучья, устраивают около него шалаши, беседки, увитые зеленью, а потом начинается пир, — они прыгают и танцуют вокруг него, как язычники при освящении своих идолов».

До нас этот праздник дошел лишь в виде трогательной детской забавы, но тогда он был, как прекрасно понимал Стабс, настоящим культом фаллоса с изобилием прелюбодеяния al fresco2. В Стратфорде, как и в других городах и деревнях во времена Тюдоров, жители отнюдь не отличались скромностью нравов: совокупление прославляли как неотъемлемую часть жизни, так же, как размножение животных, возрождение зеленого покрова земли, — процесса, который составлял основу существования сельскохозяйственного общества. Молодые люди и девушки в те дни рано утрачивали невинность, и не стоит думать, что Уилл был исключением.

Примечания

1. Перевод А. Некора.

2. На свежем воздухе (ит.).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница