Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Глава 18. «Новое место»

Две дороги ведут из Лондона в Стратфорд: одна — через Эйлсбери и Банбери, другая — через Хай-Уайкоумб и Вудсток. Шекспир, кажется, предпочитал вторую дорогу, которая позволяла ему провести ночь в Оксфорде.

«Мистер Уильям Шекспир, — говорит Джон Обри, — ездил в Уорикшир раз в году». Затем он рассказывает о хвастовстве сэра Уильяма Давенанта, человека, который сделал очень много, чтобы вернуть драму в Лондон после того, как пуритане почти на двадцать лет объявили ее вне закона. Давенант утверждал, что является сыном Шекспира, который, проезжая через Оксфорд, часто останавливался в «Короне», на постоялом дворе, хозяйкой которого была госпожа Давенант. Она была, продолжает Обри, очень красивой женщиной, весьма остроумной и милой в общении. Так как Давенант часто повторял свою историю, это создало его матери «весьма легкомысленную репутацию, из-за чего ее называли шлюхой». Возможно, стоило иметь мать, которая была шлюхой, и считаться незаконным сыном, если человека, наставившего ее мужу рога и ставшего отцом незаконнорожденного ребенка, звали Уильям Шекспир.

Одна дорога привела бы Шекспира в Страт-форд по Банбери-роуд, другая — по Шипстоун-роуд, которая сливается с Банбери-роуд как раз перед Клоптонским мостом. Пересечь мост, повернуть налево к Уотерсайд, потом направо к Чэпел-Лейн. На углу Чэпел-Лейн и Чэпел-стрит стоял дом «Новое место». Здесь поджидала Уилла его жена Энн с их дочерью Джудит. Сьюзен вышла замуж в 1607 году за доктора Джона Холла, очень модного стратфордского врача.

«Новое место» давно исчезло, но сохранилось прекрасное описание того, как выглядел дом. Он был построен в 1490-х годах сэром Хью Клоптоном, уроженцем Стратфорда, который стал лор-дом-мэром Лондона, восстановил Стратфордскую часовню гильдии и построил мост, который все еще носит его имя. Клоптон строил на славу и не похоже, чтобы ограничивал себя в расходах на свой «большой дом», как он называл его. По фронтону дом имел шестьдесят футов и семьдесят футов в глубину. В доме было десять каминов, что предполагает наличие более чем десяти комнат. «Дом построен из кирпича и деревянных балок», — сказал путешественник в середине XVI века. Это было до того, как дом пришел в «страшную разруху и упадок»; спас его Уильям Андерхилл, адвокат школы барристеров Иннер Темпл и уорикширский землевладелец, который купил его через три года после рождения Шекспира. Его сын, еще один Уильям, продал его Шекспиру в мае 1597 года — дешево, за шестьдесят фунтов, так как при доме было также два сада и два амбара. Через два месяца после продажи второй Уильям Андерхилл был отравлен своим сыном Фалком, которого, как положено, повесили в Уорике. Жестокий сын убивает отца. Плохое предзнаменование? Привидения? Новый владелец не особенно волновался.

Владелец дома чаще всего отсутствовал, пока не перестал играть в спектаклях, и ему пришлось возложить на свою жену Энн разного рода обязанности, например ремонт и благоустройство. Был закуплен в большом количестве кирпич, на самом деле с избытком, так как городок перекупил его у Энн по десять пенни (в отчетах, естественно, фигурирует имя «мистера Шакспира»). Два амбара дали ей или ему возможность запасать зерно и солод на время нехватки продовольствия, когда граждане умирали из-за его отсутствия на улицах Лондона. В феврале 1597 года в Стратфорде было записано, что владельцем десяти кварт солода был «Уим. Шакеспир на Чэпел-стрит». Это, между прочим, указывает на то, что Шекспиры владели «Новым местом» до официальной даты покупки. Передача собственности в те дни была долгим процессом. Нужно было соблюдать ритуал юридической фикции, где человек, которому собственность предстояло передать, выступал в качестве истца против владельца, которому предлагалось прервать владение этой собственностью. Ответчик соглашался с правом истца, и подробные отчеты достигнутого соглашения заносили в документ, известный как «основание для взыскания», последняя часть состоящего из трех частей договора. Договор («toothed document») «имел зубцы», как видно из его названия. Если разорвать договор пополам, то образуются два зубчатых края, которые, сложенные снова вместе, совпадут как верхние и нижние зубы. Это является доказательством его аутентичности. При покупке дома зубчатые края на документе полагалось иметь продавцу, покупателю и в судебных отчетах. Суд оставлял себе нижнюю часть договора — отсюда «основание для взыскания». Шекспир вспомнил все это в «Гамлете»: «Этот молодец был крупным скупщиком земель, со всякими закладными, обязательствами, купчими, двойными поручительствами и взысканиями». Взыскания полагалось делать с майоратного наследования собственности.

Шекспир, вероятно, не испытывал чувства неловкости, получая прибыль от продажи зерновых хлебов, когда населению угрожал голод. Бизнес есть бизнес. Но он понимал, что думали люди о высоких ценах. В первой сцене «Кориолана» показана «толпа восставших горожан», которые готовы убить Кая Марция (позднее ему прибавят к его имени «Кориолан», чтобы увековечить его победу над Кориолами) как худшего из тех, кто «морят нас голодом, а у них амбары от хлеба ломятся». Какие-то черты Кориолана есть в Шекспире: он — дворянин, который презирает толпу.

Та часть толпы, которая посещала театр, помогала Уиллу набивать кошелек. В 1602 году он послал домой из Лондона триста двадцать фунтов, чтобы купить сто двадцать акров земли у семейства Комба. Гилберт действовал как агент своего брата. В тот же год на Чэпел-Лейн, неподалеку от «Нового места», был куплен коттедж, предназначавшийся для садовника. Сады Шекспира, вместе с двумя оранжереями, которые Уилл добавил к своему движимому имуществу, нуждались в постоянном присмотре. Его недвижимое имущество было увеличено покупкой на сумму в четыреста сорок фунтов права сбора десятины («десятипроцентного налога») в Стратфорде, Старом Стратфорде (пахотные земли к северу от города), Уэлкомбе и Бишоптоне. Между тем из «Глобуса» поступали дивиденды, как поступали и позднее, дополнительно, от «Блэкфрайерса». Но хотя Шекспиры были богаты, они еще держали жильцов. Когда Сьюзен ушла из дома, выйдя замуж, освободилась комната (можно предположить, что свободная комната была и раньше) для Томаса Грина, секретаря городской корпорации, его жены и двух детей, которые жили в «Новом месте». В сохранившемся документе Грин указывает, что он, возможно, покинет «Новое место» в 1610 году: как раз в этом году Уилл перебрался из Лондона в Стратфорд. У него еще оставались дела в Лондоне, но они отошли на второй план по сравнению с его жизнью в Стратфорде. Выйдя в отставку, он не хотел видеть рядом с собой семейство Грина (все еще мучило воспоминание о «белой вороне»?). Он не хотел слышать крики детей другого мужчины в своем саду или садах.

1610 год оказался чрезвычайно хлопотным для одной группы людей в Лондоне. Завершался перевод Старого и Нового Завета, который проводился по распоряжению короля Джеймса. Эта грандиозная работа была начата в 1604 году, через три года после того, как король Джеймс красноречиво выразил неудовлетворение состоянием библейских текстов в Англии, где люди пользовались Женевской Библией (английским переводом Библии, напечатанным в Женеве в 1560 году), а церковь использовала епископскую Библию, и Женевская Библия никуда не годилась, потому что на полях книги было множество надписей антимонархического характера: «Слишком пристрастно, неправда, подстрекательство и чрезмерное смакование опасных и предательских образов». Новая унифицированная Библия, сказал король, должна стать народной: предельная ясность, никаких трудных слов. Это был правильный принцип, и он принес хорошие результаты.

Над Библией трудились пятьдесят четыре переводчика, разделенных на шесть групп или компаний: две в Вестминстере под руководством Ланселота Андруза, две в Оксфорде под началом Джона Хардинга, две в Кембридже под началом Эдуарда Ливли. Когда одна группа завершала перевод главы, его внимательно рассматривали две другие группы. Там, где возникали особые затруднения, привлекали для консультаций ученых мужей из университетов, необязательно духовенство. Благозвучие поэтических частей Старого Завета, таких, как Псалмы и Песнь царя Соломона, оценивали те, кто понимал толк в музыке слов. В рассказе Редьярда Киплинга «Проверка Священного Писания» Шекспир и Бен Джонсон обсуждают принесенный им перевод Библии. По мнению некоторых, именно так все и могло быть на самом деле. Они были величайшими поэтами своего века; Библия должна была стать плодом труда как литературы, так и благочестия.

Хотелось бы думать, что Шекспир, хотя бы частично, участвовал в создании следующих великолепных строк:

«God is our refuge and strength, a very present help in trouble.

Therefore will not we fear, though the earth be removed, and though the mountains be carried into the midst of the sea;

Though the waters thereof roar and be troubled, though the mountains shake with the spelling thereof. Selah.

There is the river, whereof shall make glad the city of God, the holy place of the tabernacles of the Most High.

God is in the midst of her; she shall not be moved:

God shall help her, and that right early.

The heathen raged, the kingdoms were moved: he uttered his voice, the earth melted.

The Lord of Hosts is with us; the God of Jakob is our refuge. Selah.

Come, behold the works of the Lord, what desolations he hath made in the earth.

He maketh wars to cease unto the end of the earth; he breaketh the bow and cutteth the spear in sunder; he burneth the chariot in the fire.

Be still and know that I am God: I will be exalted among the heathen, I will be exalted in the earth.

The Lord of Hosts is with us; the God of Jakob is our refuge. Selah.

«Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах.

Посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля и горы двинулись в сердце морей;

Пусть шумят, вздымаются воды их, трясутся горы от волнения их.

Речные потоки веселят град Божий, святое жилище Всевышнего.

Бог посреди его; он не поколеблется: Бог поможет ему с раннего утра.

Восшумели народы; двинулись царства: Всевышний дал глас Свой, и растаяла земля.

Господь сил с нами, Бог Иакова заступник наш.

Придите и видите дела Господа, — какие произвел Он опустошения на земле:

Прекращая брани до края земли, сокрушил лук и переломил копье, колесницы сжег огнем.

Остановитесь и познайте, что Я Бог: буду превознесен в народах, превознесен на земле.

Господь сил с нами, заступник наш Бог Иакова».

Имел ли Шекспир к этому отношение или нет, он присутствует в этих строках. Это сорок шестой псалом1. Сорок шестое слово с начала — shake, и сорок шестое слово с конца, если не считать каденциального Selah, — spear. И в 1610 году Шекспиру (Shakespear) было сорок шесть лет. Если это чистая случайность, пофантазируем немного, пусть это будет счастливая случайность. Величайшая прозаическая работа всех времен содержит имя величайшего поэта, хитро запрятанное в ней. Что же касается Бена, Ben-oni, которого отец назвал Бенджамином, он всегда мог похвастаться, что был любимым сыном Иакова — в Англии Джеймса. Это очень близко к истине. Пьесы для театра масок Бена исправно выходили из-под его пера, пока Уилл упаковывал свой багаж, собираясь переехать в Страт-форд. Пройдет еще двадцать лет, пока Бен окончательно не порвет с Иниго Джонсом и не потеряет благосклонности двора.

В Стратфорде у Шекспира была уйма дел. Он не добивался, подобно своему отцу, избрания в городской совет, но он внес свой вклад в «требование выполнения закона в парламенте для лучшего исправления проезжих дорог». Дороги в Англии были в отвратительном состоянии, и Шекспир-путешественник знал об этом не понаслышке. Не сохранилось никаких свидетельств, что он залезал в свой карман ради помощи ближним, хотя Стратфорд, как всякий другой город, часто нуждался в пожертвованиях, когда эпидемии чумы уносили кор-мильцев, а пожар оставлял целые семьи без крова. Пожары особенно опустошали этот город из лесоматериала, тростниковых крыш и при полном отсутствии пожарных команд. Деньги на нужды пострадавших действительно собирали (в Стратфорде сгорело двести строений между 1594-м и 1614 годом), но все источники свидетельствуют, что назначенные собиратели пожертвований брали сверхобильный процент за доставленное им беспокойство.

Шекспир, верный приверженец закона, который когда-то, по мнению некоторых, был в нем почти профессионалом, не раз участвовал в судебных процессах после своего ухода в отставку. Был длительный судебный процесс относительно огораживания части его земель в Уэлкомбе и тяжбы с семьей Комб относительно некоторых деталей той покупки ста двадцати акров. Приходилось собирать долги и беспокоить неплательщиков. А чтобы поддерживать повышенный уровень адреналина в крови, в Стратфорде все возрастало число пуритан, способных вызвать гнев: особенно после того как решили запретить в городе драматические представления. Жизнь в Стратфорде не была скучной, и даже новые проповеди, угрожающие прихожанам адским пламенем и обвиняющие в таких напастях, как пожар и чума, грешную паству, не давали скучать горожанам, которые, как Шекспир, имели свои места в церкви, вызывая в них гневный или презрительный отклик.

Его семейная жизнь с 1610 года и далее, вероятно, протекала вяло, озаряясь временами вспышками обычных для всех жен упреков и обид. В тот год Уиллу исполнилось сорок шесть лет, а Энн — пятьдесят четыре. Их сексуальная жизнь давно закончилась, но Энн, должно быть, знала, что ее муж, с радостью или печалью, прелюбодействовал в Лондоне. Возможно, Дик Филд поставлял ей новости во время своих частых визитов; ей в руки могла попасть и книга сонетов, в которых, как это вежливо излагает герой Олдоса Хаксли, Шекспир расстегнул свои штаны. Эта женщина, столь страстная любовница на исходе своих двадцати лет, жила целомудренно в период своего соломенного вдовства: в таком кишащем сплетнями городке, как Стратфорд, у нее было немного возможностей. По версии Стивена Дедала, она могла иметь кровосмесительную связь со своим шурином Ричардом; и это вполне возможно, особенно если, по мнению некоторых, Ричард временами занимал комнату в «Новом месте». Поступок хоть и греховный, но не опрометчивый. Опрометчивые поступки Уилла воздвигли поэтический памятник. Как многие жены, предоставленные самим себе, она, вероятно, стала благочестивой, радовалась посещениям пуританских священников, которые рассказывали ей, как богохульна была карьера актера, и оставляли ей читать памфлеты: «Гребень для вшивых кудрей безбожника» или «Слабительное для безбожных внутренностей и животов тех, которые глумятся над словом и не верят».

Если последние пьесы являются каким-то свидетельством, Шекспир, конечно, находил удовольствие в обществе своих дочерей. Очарование и красоту Пердиты, Миранды и Марины можно считать отражением отцовской гордости и любви. Из двух дочерей Сьюзен, конечно, была любимицей. Джудит, как мы увидим, заставила его страдать, вступив в неудачный брак. Замужество Сьюзен едва ли могло быть лучше в таком маленьком городке, как Стратфорд. В возрасте двадцати четырех лет она вышла замуж за доктора Джона Холла. К тому времени, в тридцать два года, Холл имел прекрасную практику: его пациентами были граф Нортхемптон, епископ Вустерский и сэр Томас Темпл. Он оставил журнал для записи пациентов, в котором описывает лечение таких болезней, как водянка, трехдневная лихорадка (малярия) и чесотка. О последней болезни своего тестя он не говорит ни слова. Возможно, благопристойность взяла верх над клинической откровенностью.

Врачи в те дни не имели никакого медицинского диплома, даже лиценциата (ученой степени) Общества фармацевтов. Холл посещал Королевский колледж в Кембридже, но закончил образование без медицинской степени. Это никоим образом не ставилось ему в упрек и не мешало побеждать болезни, поскольку традиционные практические знания того времени были скорее знахарскими, чем научными. Холл давал слабительное, заставлял потеть и щедро назначал рвотные средства, но в лечении цинги он был на верном пути: как и в наши дни, лечил цингу отварами цветов и трав, чтобы восстановить витамин С. Вот из его журнала для записи пациентов отчет о том, как в 1624 или 1625 году он лечил свою собственную дочь Элизабет от tortura oris, или конвульсий рта:

«В начале апреля она приехала в Лондон и, возвращаясь домой 22-го указанного месяца, простудилась, и у нее произошло расстройство на одной стороне лица... и хотя она пришла в страшное отчаяние от этого, однако, слава Богу, поправилась за шестнадцать дней, как следовало... на шею клали припарки с aqua vitae, в которой были настой мускатного ореха, корица, гвоздика, перец; она часто ела мускатные орехи. В том же году, 24 мая, ее поразила перемежающаяся лихорадка: порой ее охватывал жар, она все время потела, потом становилась холодной, все это в течение получаса, и так это изводило ее часто в течение дня... Так она была избавлена от смерти и страшной болезни и была здорова в течение многих лет».

Тон записи, кажется, указывает, что врач испытывает облегчение от эффективности какого-то средства, которое необязательно могло оказаться действенным. Человеческое тело выносливо и способно выдержать любое количество выбранных наугад препаратов. Холл пользовался высокой репутацией, несмотря на применение припарок и слабительных. Он был прав, вознося хвалу Господу.

Считалось, что визиты Сьюзен, жены доктора, к больным оказывают на них благотворное воздействие, ее благочестие сравнивали с благочестием ее мужа и видели в ней наследницу «остроумия», или ума, своего отца. Она была общительна и энергична и имела по меньшей мере одного врага. Это был Джон Лейн из Олвстона, в двух милях от Стратфорда, который по злому умыслу сказал, что миссис Холл «вела себя распущенно и имела порочную связь с Ралфом Смитом». «Вести себя распущенно» означало носить дома брюки; «быть порочной» означало совершить прелюбодеяние. Смит был торговцем галантерейными товарами и шляпочником, как Уильям Харт, муж тетки Сьюзен, и занимал более низкое социальное положение, чем врач.

Сексуальные прелюбодеяния такого рода находились в ведении церковного суда, и в июле 1613 года Сьюзен выиграла дело против Лейна, которого осудил за клевету консисторский суд в Вустерском кафедральном соборе (она унаследовала от отца готовность искать защиты закона). Лейн явился в суд и был наказан отлучением от церкви за клевету на честь госпожи. Невиновность Сьюзен получила отмщение: ее имя Сьюзен (Сусанна) оказалось пророческим.

Сьюзен была яркой, сообразительной, образованной, ее уважали в городке. Ее сестра Джудит производит впечатление глупой, а также и неудачливой: самое худшее из всех проклятий, которыми судьба награждает при крещении. Почти точно доказано, что она не умела ни читать, ни писать: кресты, которые она нацарапала на двух свидетельских показаниях в 1611 году, не указывают в ее случае на простое нежелание возиться с подписью. Сьюзен расписывалась всегда с уверенной вычурностью; почему же ее младшая сестра, в конце концов, дочь великого образованного человека, не делала так же? Только потому, что не умела. Бедная девушка, вероятно, была достаточно сообразительна и подозревала, что она постоянно напоминает своим родителям о горестной утрате сына и, возможно, даже вызывает беспричинное негодование: ее близнец, Гамнет, умер; само ее существование являлось жестоким напоминанием об этом. Вероятно, она не блистала красотой. Иначе почему же она, дочь состоятельного стратфордского горожанина, до тридцати лет не вышла замуж? Молодые люди должны были бы облизываться на перспективу богатого приданого и хорошей доли в правосубъектности и недвижимости, которые достанутся после смерти старого лысого рантье, утверждавшего, что он писал пьесы для театра в Лондоне. Но Джудит засиделась в старых девах даже дольше, чем ее обделенная приданым мать.

Печальная история ее замужества прояснится позднее, поскольку она началась всего за десять недель до смерти ее отца. Итак, удалившись от дел, Шекспир видел Джудит весь день, и каждый день в течение нескольких лет, и считал это само собой разумеющимся. К Сьюзен он относился иначе. Она навещала своих родителей только тогда, когда у нее появлялась свободная минутка, ее время было занято собственной дочерью и обязанностями деловой жены врача. Когда она приходила пообедать или просто забегала на часок поболтать, то, должно быть, была одета с иголочки, новая прическа восхитительна, маленькая дочка избалована и обласкана. Джудит, находившаяся в доме почти на положении прислуги («Принеси еще вина, девочка, мадеры с Канарских островов, а не той дряни от Квинси»), в душе негодовала и, возможно, иногда плакала перед сном. Это была не жизнь для молодой женщины брачного возраста.

Уилл, дедушка, души не чаял в маленькой Элизабет, родившейся в 1608 году, но по мере того как проходили годы и Сьюзен не производила на свет других детей, а перспектива выдать замуж Джудит становилась все более маловероятной, он, должно быть, все чаще задумывался над тем, что на его семье лежит проклятие: родовое имя, Шекспир, похоже, было обречено на вымирание, и не только имя, но под любым другим именем продолжение рода по мужской линии. Судьба и без того уготовила ему бессмертие, и чересчур щедрым подарком для него была бы еще и передача по наследству своего генетического фонда: судьба, как и образованный Лондон, еще не понимала, насколько велик был Шекспир. Для Уилла мужская линия семьи была важнее, чем мужская работа. Что касается его работы, то судьба выполнила свою работу, дав ему возможность заявить о величии рода. Все остальное должно было остаться в безвестности.

Если посмотреть на хронику семьи Шекспира между 1607-м и 1613 годом, можно понять истоки суеверия Уилла. Мэри Шекспир умерла в сентябре 1608 года, пережив, таким образом, своего мужа ровно на семь лет. Но в декабре 1607 года в Лондоне умер Эдмунд Шекспир, в возрасте всего двадцати семи лет. Актер, как и его брат, но не член королевской труппы (хотя мог им быть, Уилл пользовался достаточным влиянием), он был похоронен на актерском участке при церкви, которая сейчас является кафедральным собором в Саутуорке. Он не был женат, но, кажется, имел незаконного сына. Гилберт умер в феврале 1612 года — сорока пяти лет, неженатым; Ричард — в феврале следующего года — тридцати восьми лет, вновь неженатым. Запись удивительная для тех брачных дней.

С тех пор как Уилл поселился на землях «Нового места», наблюдая за ростом тутового дерева, у него появилось много времени для размышлений. Уходили в небытие люди и вещи, и каждому предстояло научиться великому дару смирения. Этому помогало чтение некоторых авторов, если они не философствовали слишком скучно или благочестиво. Уилл, будучи дворянином, имел, должно быть, библиотеку, но он не собирался пополнять ее философскими сочинениями Боэция и размышлениями богословов. Его экземпляры Плутарха в переводе Норда и «Хроник» Холиншеда были изъяты: он больше не хотел черпать нравственные уроки из истории. Чаще всего он читал изречения Мишеля де Монтеня в переводе Джона Флорио, дополненные и опубликованные в 1603-м, в год великих перемен: короткие, они как раз подходили, чтобы провести часок за книгой; годились для этой цели и более лаконичные записи Фрэнсиса Бэкона. Были поэты, которых он перечитывал: великий Эдмунд Спенсер, например, но «Царица фей» была как-то скучна и, казалось, имела дело с миром давно умершим. Джона Донна он читал с интересом: в его стихах были страсть и интеллектуальная изощренность, эти качества трогали Уилла до глубины души. Правда, Уилл мог читать его только в рукописи; когда они еще дождутся публикации? Некоторые из поэтов прошлых лет, вроде Чосера и Гауэра, писали на странном английском, но их истории были хороши. В «Исповеди влюбленного» Гауэра он прочитал историю, которая, вероятно, идеально подошла бы для сцены, — «Аполлоний из Тира». «Аполлоний» звучал слишком похоже на Полония: имя надо было бы изменить. Хоть он и удалился на покой в Стратфорд, но, очевидно, не расстался окончательно с театром. Слишком многие истории в его библиотеке предлагали сюжеты для пьес: например, рассказ о Джинерве в «Декамероне» Боккаччо. А также и «Пандосто» бедняги покойного Грина. Он уже простил Грина. Он был готов простить каждого или почти каждого. Но он не собирался объявлять недействительными денежные долги, об этом не могло быть и речи.

Примечания

1. В русском переводе Библии этот псалом — сорок пятый.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница