Рекомендуем

Производители кранового оборудования грузоподъемное и складское оборудование.

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Глава 15. Королевские смерти

Время приближалось к трем часам пополудни, и «слуги лорда-камергера» готовились к грандиозной премьере «Гамлета». Дик Бербедж, игравший, как всегда, главную роль (и самую большую, и самую красноречивую из всех сыгранных ранее), одет в черное, как Эссекс на судебном заседании. В руках у него кисточка, и он старательно наносит грим на лица двух мальчиков, которые исполняют женские роли. В пространстве за сценой полно народу, роли есть для каждого: Джека Хемингса, Гаса Филипса, Тома Попа, Джорджа Брайена, Гарри Конделла, Уилла Слая, Дика Каули, Джека Лоуина, Сэма Кросса, Алекса Кука, Сэма Гилбурна, Робина Армина, Уилла Оустлера, Нэта Филда, Джека Андервуда, Ника Тули, Вилли Экклстона, Джозефа Тейлора, еще двух Робинов (Бенфилда и Гофа), Дики Робинсона, любимца Бена Джонсона, и еще двух Джеков или Джонни — Шанка и Райса. Райс, на самом деле Рис, или Ап Рис, уэльсец, известный сэру Хью Эвансу и Флюеллену, так же как раньше Глендоверу.

Здесь и Шекспир, который гримируется для роли Призрака. В тридцать семь он уже почти седой; уже нужно скрывать редеющие волосы и бороду. Он добрался до театра пешком из своей квартиры на Силвер-стрит, стараясь не смотреть на травлю медведя у Сакерсона (или это Гарри Ханке?) в Парижском саду: он не переносит вида крови, достаточно было ее пролито за последние десять лет в Лондоне. Эта роль Призрака напоминает ему, как много смертей он видел: в этот год своего отца, несколько лет назад — сына. Он, еще живой отец, будет играть отца умершего. Живой сын в пьесе имеет почти то же самое имя, как сын умерший. Как все странно устроено на этом свете.

Он вложил много своего в эту трагедию, но сюжет выбрал не он. Бербедж наткнулся в сундуке с рукописями на давно забытого «Гамлета» Тома Кида и предложил эту пьесу, так как трагедия мести стала вновь пользоваться успехом. Как здорово было бы сделать что-то утонченное и современное, использовав старую историю датского принца, который притворился сумасшедшим, чтобы отомстить за убитого короля и отца. Что ж, невзыскательные зрители, стоящие в партере, судя по гулу, ожидают удовольствия от строк «Испанской трагедии», которую Бен подновил для «слуг лорда-адмирала». Зрители более высокого сорта, на галереях и по бокам сцены (таблички для записи за наличные деньги, чтобы фиксировать известные строки и выражения), видели «Месть Антонио» Марстона. Все пережили реальную жизненную трагедию взлета и падения Эссекса. Гамлет хоть и не Эссекс, но и не привычный меланхолик, несмотря на черный плащ. Он восходит к народной легенде, простодушному Амлету, который притворился сумасшедшим. Разве не говаривал граф Дерби: «Я сыграю Амлета с тобой, парень», имея в виду, что он может разгневаться?

О Дании сейчас только и говорят. Весьма вероятно, что наследником престола станет Джеймс VI Шотландский: никто не станет противиться этому после недавно пережитого шока от мятежа Эссекса. Недолго остается ждать, когда датская королева со своими датскими друзьями прибудет в Лондон. В данный момент датчан не очень-то жалуют: приходится как-то реагировать на их вторжения в чужие владения, английские рыболовные заповедники в Северном море; а уж в выпивке они не знают меры, с этим тоже надо что-то делать. Владелец датской пивной — Йоген, или как там его звать — пьет, пока его не начнет тошнить. Скоро нелюбовь к датчанам приравняют к измене родине: сейчас это в порядке вещей.

Большинство актеров декламируют свои строки; некоторые черпают немецкое, или датское, мужество из маленького бочонка, присланного пресловутым Йогеном. Здесь же какой-то незнакомец, он взят на немые роли. Он похож на стенографа: будет заниматься своим пиратством прямо на сцене или из кулис. Похоже, полный дурак. Он запишет слова Клавдия («Дайте сюда огня. Уйдем») так: «Посветите мне, пойду спать», как будто король просто устал, а не шокирован откровением пьесы внутри пьесы. Хороший план у Тома Кида. Стоит оставить.

Музыка. Фанфары. Флаг развевается на высокой башне. Пьеса начинается. На террасе или галерее нервный офицер стражи: в театре должно быть немало нервных офицеров после всех передряг с Эссексом. У всех этих датчан римские имена, по крайней мере итализированные: публику, стоящую в партере, нельзя привлечь трагедией, в которой нет горячей южной крови. Франсиско, Горацио, Марцелл, Бернардо. Разгар дня, и осеннее солнце дарит тепло, но начинается пьеса, и на сцене возникают ночь и леденящий северный холод. Внушающий суеверный страх, жуткий разговор с Призраком, Горацио настроен скептически, в современной манере. Потом появляется Призрак, Уилл Шекспир, создатель всех этих слов, но сам еще не произносящий ни слова. Воспоминания Горацио о недавней постановке «Юлия Цезаря», о предзнаменованиях перед цареубийством.

Такие же предвестья злых событий,
Спешащие гонцами пред судьбой
И возвещающие о грядущем,
Явили вместе небо и земля
И нашим соплеменникам и странам1.

Дания в данный момент — это Англия; публика еще помнит то землетрясение на Рождество. За сценой Армин искусно подражает крику петуха. Призрак исчезает. Пока Горацио и солдаты заканчивают свою сцену на террасе, главную сцену внизу заполняет датский двор.

Трубы и барабаны возвещают о появлении Клавдия, рядом с ним мальчик в роли Гертруды. Король с головы до пят, он вручает свое послание, сидя на возвышении с двумя тронами. Слишком длинно? Что ж, публика рассматривает унылое, печальное лицо Гамлета, он являет собой резкий контраст к этой королевской власти и рассудительности. Гамлет стоит, прислонившись к колонне на авансцене, как можно дальше от находящегося на сцене короля. И вот уже из его первого монолога станет ясно, что он не похож на меланхоликов Бена, окутанных черным трауром депрессии, возникшей на пустом месте. Здесь причины более чем основательные: его черная одежда есть одежда траура, он скорбит о смерти своего отца и о нравственной коррупции в государстве, высшим проявлением которой являются неверность его собственной матери и, хуже того, ее кровосмесительный брак. И вот гнев его обличительной речи против «буйного сада» и «бренности» женщин, его цветов, уравновешивается появлением того же самого студента Горацио, принесшего нелегкие известия, а в следующей сцене нежная невинность Офелии (конечно, в ней нет ничего от Гертруды, но Гамлет, к своей горечи, увидит громадное сходство) и нравоучительные высказывания Полония.

Вот снова терраса и морозный воздух, щиплющий и резкий воздух. Гамлету, упрекающему датчан за пьянство, грозит опасность показаться скучным. Ну вот внимание публики, стоящей в партере, рассеивается, раздается покашливание. И посреди такой скуки снова появляется Призрак, и начинающая было зевать публика снова следит за действием. Призрак кивком подзывает к себе Гамлета, это означает, что они оба покидают террасу и быстро спускаются по лестнице, вновь появляясь на главной сцене внизу. Пяти строчек, разделенных между Горацио и Марцеллом, вполне достаточно, чтобы заполнить время их перехода. Так что эту величественную речь Призрак, очевидно, произносит на главной сцене. Суфлер готов подсказать слова, так как Уилл не всегда надежен, даже если произносит те строки, которые написал сам. Наступает утро, и Призрак исчезает, на этот раз никакого крика петуха, так как эффект от повторения того же трюка уменьшился бы. Кавалеры из Судебных Инн на своих скамеечках слева и справа от сцены уже записывают странные строки на свои таблички: они будут цитировать их сегодня вечером за ужином. У Гамлета в руках также таблички. Он поражает кавалеров, записывая, «что можно жить с улыбкой и с улыбкой быть подлецом». Горацио и Марцелл должны спуститься вниз, на главную сцену, более медленно: возможно, хватало времени, чтобы быстро потянуть в глубине сцены за трос, и Призрак успевал спуститься со сцены в подвал. Из глубины снизу доносится приказ: «Я клятву дал». Горацио, скептик, преисполнен удивления. Гамлет говорит ему, что «и в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости». Некоторые из кавалеров, несмотря на предшествовавшую незлобивую насмешку, заняты своими табличками. Призрак, смятенный дух, на время успокаивается. Уилл может выполнить это буквально. Его следующий и последний выход — на много сцен впереди.

Вскоре мы забываем о неразвернувшейся трагедии, так как прибыли Розенкранц и Гильденстерн, чтобы сообщить принцу о приезде актеров, и нас вовлекают в длительное обсуждение состояния лондонского театра. Гильденстерн и Розенкранц — это имена ростовщиков, ссужающих деньги под залог. Два студента, товарищи Гамлета, улыбаются и улыбаются и становятся негодяями. Любопытно, однако, что имя Розенкранца, кажется, предсказывает патетическую смерть, которая не имеет к нему отношения: Офелия находит свой конец в студеных водах потока с гирляндами цветов; на похоронах «ей даны невестины венки и россыпи девических цветов». Но единственное, что обсуждают на сцене в тот момент: тяжелая судьба «столичных трагиков» — «слуг лорда-камергера», которые проделали дальний путь, добравшись до замка Эльсинор в Дании. Почему же они не остались дома, в Лондоне? Потому что маленькие «соколята», или юные хищники из детских театров, отбирают у них всю клиентуру. «И власть забрали дети?» — спрашивает Гамлет. «Да, принц, забрали, — отвечает Розенкранц. — Геркулеса вместе с его ношей». Все они смотрят в этот момент наверх, на флаг, развевающийся на башне «Глобуса», на котором изображен тот же самый тяжело нагруженный Геркулес. Входят актеры, и Гамлет упоминает пьесу, которую играли «не больше одного раза». Эта пьеса «не понравилась толпе»; «для большинства это была икра». Первый актер читает длинный монолог из этой пьесы — об осаде Трои, Приаме, Пирре и Гекубе. Мы сразу же понимаем, что пьеса называется «Троил и Крессида». В напечатанной версии этого монолога нет: возможно, его вырезали на репетициях. Пьеса не пользовалась успехом: толпа никогда не «отбивала ладони» на ней. Но Шекспир все еще считает, что это прекрасно выполненная работа, и решает представить этот вырезанный монолог как актерам, так и публике. Хорошая работа не должна пропадать.

Когда очень скоро мы подойдем к монологу Гамлета «Быть или не быть», на и без того хмурых лицах менее искушенной части публики появится выражение неодобрения. Так как перед ними человек, задающийся вопросом, что нас ожидает после смерти: «Безвестный край, откуда нет возврата земным скитальцам...» Ведь ему уже представлены доказательства того, что рай и чистилище существуют, достаточно вспомнить о смерти его собственного отца. Но более образованные зрители понимают, что в этом новом «Гамлете» действительно представлены две пьесы: старая трагедия мести Томаса Кида, с реальным адом, в который мститель отправляет убитого им злодея; и пристальное изучение очень современного агностического разума. Могут ли две части действительно образовать единое целое?

И каким интересным является это непосредственное соседство, неистовое обвинение всех женщин в образе бедной Офелии и навязчивая идея с введением в сюжет пьесы драмы. «Произносите монолог, прошу вас, — говорит Гамлет трем актерам, — как я вам его прочел, легким языком» — и продолжает давать исчерпывающий урок по актерской технике, заканчивая красноречивым оправданием изгнания Кемпа из труппы «слуг лорда-камергера». Как раз перед тем, как начинается пьеса внутри пьесы, Полоний говорит Гамлету, что он «изображал Юлия Цезаря; я был убит на Капитолии; меня убил Брут». Необоснованное и бесполезное замечание? Все не так просто, так как похоже, что актер, который играет Полония, также играл Юлия Цезаря в этом же самом театре всего несколько дней назад. И Брута, конечно, играл тот актер, который сейчас играет Гамлета, — Дик Бербедж. Сценка окрашена юмором: на минуту два человека выходят за пределы своих нынешних ролей и, возможно, кланяются, улыбаясь, в то время как часть публики хлопает, вспоминая те, другие представления. Затем, позднее, появляется более сложная ирония, так как Брут-Гамлет протыкает своей шпагой Полония-Цезаря, когда тот прячется за занавесом. «Но небеса велели, им покарав меня и мной его, чтобы я стал бичом их и слугою». То, что сейчас является шуткой, позднее перестанет быть шуткой.

После убийства Полония накал действия вызывает воспоминания о более серьезных предметах, чем драма, разыгрываемая внутри драмы. Гамлет становится Эссексом. Король говорит:

Как пагубно, что он на воле ходит!
Однако же быть строгим с ним нельзя:
К нему пристрастна буйная толпа,
Судящая не смыслом, а глазами;
Она лишь казнь виновного приметит,
А не вину.

Затем, когда Гамлета отсылают из страны, Лаэрт, сын убитого Полония, становится Эссексом. Толпа называет его «господином» и кричит: «Лаэрт король! Он избран!» И разве нет воспоминания об убитом Эссексе в куплете песенки безумной Офелии: «Веселый мой Робин мне всех милей»?

И он не вернется к нам?
И он не вернется к нам?
Нет, его уже нет,
Он покинул свет,
Вовек не вернется к нам.

Со смертью Офелии Шекспир возвращается домой, в Уорикшир и свое детство. В пьесе Кида Гамлет заставлял Офелию умереть, сбросив ее со скалы; Шекспир топит ее в изобилии уорикширских цветов:

...она пришла, сплетя в гирлянды
Крапиву, лютик, ирис, орхидеи, —
У вольных пастухов грубей их кличка,
Для скромных дев они — персты умерших2.

«Грубей их кличка» — бычьи половые члены. Иносказательная информация о названии цветка так неуместна здесь (в конце концов, королева рассказывает расстроенному молодому человеку о смерти его сестры), что приходится сделать вывод, что Уилл позволил вырваться на волю уорикширским воспоминаниям, которые и погубили дело. Ведь он вспоминает о девушке, которая жила неподалеку от Стратфорда, когда он был мальчиком, и которая утопилась в Эйвоне, ходили слухи, что из-за любви. Ее звали Кейт Гамнет. В ней соединились Офелия и его собственный умерший сын.

И в сцене рытья могилы, до того как первый могильщик отсылает своего помощника «за скляницей водки» в датскую пивную, которую содержал «Йоген», перечисляются аргументы стратфордского коронера относительно христианских погребальных правил при самоубийстве. Когда появляется Гамлет с Горацио, выброшенные из могил черепа дают повод для размышления о трех аспектах шекспировской карьеры, персонифицированной в мертвом лорде («Вот замечательное превращение, если бы только мы обладали способностью его видеть. Разве так дешево стоило вскормить эти кости, что только и остается играть ими в рюхи?»), мертвом адвокате (с блестящей демонстрацией знания законов, как будто поэт показывает нам, чему он научился в заплесневелой конторе Стратфорда) и великом умершем клоуне, Йорике, конечно, Дике Тарлтоне, который (если карьера Шекспира, действительно, началась с труппы «слуг королевы»), образно говоря, «носил на спине» ученика драматурга.

Пьеса движется к завершению. Наступает вечер, так что финальную сцену, возможно, играют при освещении, и труп Гамлета, вероятно, уносят в сопровождении факельщиков. Трупы, которыми завалена вся сцена, возвращаются к жизни, чтобы отвесить поклоны. Полоний и его дочь поднимаются из могилы, чтобы принять аплодисменты, и Призрак появляется, чтобы получить свою толику благодарности. Публика знает, что это автор, но она не понимает его величия. Некоторые предпочли бы видеть «Гамлета» в старом варианте. Бербедж, весьма справедливо, получает львиную долю аплодисментов. Вот и молитва за здоровье королевы, и публика расходится. Дни исполнения после спектакля непристойной джиги — легкого десерта после тяжелой мясной пищи — миновали, они ушли вместе с Уиллом Кемпом. Представление закончилось, но актеры должны просмотреть другую пьесу, назавтра — возобновление чего-то, возможно комедии. Эта трагедия выжала из них все соки.

Мы восстанавливаем в воображении детали представления на елизаветинской сцене, используя догадки и предположения о том, что видела публика. Но у нас есть полное представление о том, что публика слышала, и это совсем не то, что мы слышим сегодня. Шекспировские пьесы выглядят сейчас так же, ин-кварто или фолио, как они выглядели почти четыре века назад, но английское произношение претерпело с тех пор много изменений, и большинство из нас было бы шокировано, если бы машина времени перенесла нас в «Глобус» на «Гамлета», ибо мы заметили бы, как провинциально звучит английский Шекспира. Чтобы представить его фонетическое воздействие, мы должны попытаться вообразить Бербеджа, говорящего с акцентом, частично ланкаширским, частично Новой Англии, частично дублинским. Когда играют пьесу внутри пьесы, Гамлет говорит Офелии, что она называется «Мышеловка» и что это название имеет «переносный» смысл. «Tropically» произносили на современный американский манер, почти как «trapically». Здесь есть игра слов, которая исчезла в современном произношении. Тогдашний язык звучал провинциально, но, как показывает «Гамлет», он нес неподъемный груз космополитической сложности.

Меньше чем за десять лет английская сцена прогрессировала от скрипучей мелодрамы к интеллектуальной изысканности, высот которой не удалось достичь немногим постъелизаветинским драматургам, ибо один перегнал всех. Это само по себе достижение огромной важности, достаточно одного этого, чтобы прославить любой монархический режим, но, как нам известно, были и другие достижения. Все великие произведения того века, похоже, отмечены печатью той гениальности, которой обладала Елизавета, единственная в истории английской короны. «Гамлет» принадлежит ей, но также и псалмы Берда, Королевская биржа, кругосветное плавание «Голден Хинд», поселения в Виргинии, восстановление англиканской церкви, объединенные акционерные компании, поражение Испании — вот только некоторые из многочисленных памятников ее правления, уже приближавшегося к концу.

Тень трагедии Эссекса исчезала медленно, но никто не стал бы отрицать, что справедливость восторжествовала и что королева пострадала больше других, добиваясь заслуженного наказания. Ее правление заканчивалось в атмосфере довольно печального спокойствия. Маунтджой добился успеха в Ирландии, что не удалось сделать Эссексу, Тайрона, окруженного в Кинзейле, быстро заставили капитулировать, и испанская армия, таким образом, лишилась поддержки. Эхо дерзких набегов Дрейка и Хокинса отразилось в подвиге сэра Ричарда Левесона, когда он захватил под носом у противника, на пути к Каимбре, португальскую кар-раку (вооруженное купеческое судно), нагруженную золотом. Но вспоминать о прошлом не значит возвращать его. Оптимизм умер; вера в то, что люди, наделенные властью, станут действовать благородно, находилась при последнем издыхании. Елизавета все еще не могла забыть историю Ричарда II. «Тот, кто забудет Бога, — сказала она, — также забудет своих благодетелей. Эта трагедия разыгрывалась сорок раз под открытым небом и в домах». Маунтджой, теперь ее лорд-представитель в Ирландии, еще раз готов был, как Эссекс, вести армию против нее. Мужчинам нельзя было доверять, все они скроены на один лад. (Именно это пытался сказать Шекспир в своих новых пьесах.) И был Генрих IV Французский, которому Елизавета помогала не раз и который сейчас, когда Англия нуждалась в деньгах, отделывался только красивыми словами. «Антихристом по неблагодарности» называла его Елизавета. Однако порой люди оказывались достойными доверия и любви. Последний парламент Елизаветы, приготовившийся горько сетовать на то, что они считали позорным фактом, а именно наличие королевских монополий (как откуп сбора налога на вино, который когда-то принадлежал Эссексу), закончился шумными возгласами одобрения в ее честь, так что ей пришлось ответить: «Хотя Бог высоко поднял меня, однако я приписываю вашей любви славу моего престола, которым я управляла».

Как все в мире, это было правдой и неправдой. «У меня были хорошие соседи, но встречались и плохие: и в доверии я обрела сокровище» — слова, которые она произнесла в парламенте за два года до разгрома Армады. И далее: «Что касается меня, то я не вижу серьезной причины, по которой я должна была бы любить жизнь или бояться умереть». В 1603 году, на семидесятом году жизни, это в еще большей степени стало ее философией. Она по-прежнему не жаловалась на здоровье, но и не пыталась беречь себя. В необычно холодный январь того года она смело вышла на улицу в легком платье, в то время как ее придворные кутались в меха. В феврале она появилась во всем своем царственном блеске перед посланником из Венеции, но когда посланник поздравил ее с отличным здоровьем, она не ответила ему. Возможно, ей неприятно было думать о том, что ее здоровье — залог долгих лет жизни: она не была влюблена в жизнь.

Приблизительно через неделю умерла ее кузина и подруга, графиня Ноттингемская, и Елизавета приняла эту смерть как предлог, чтобы впасть в меланхолию. Она не желала поправляться: казалось, в смерти она видела свое освобождение. Она отказалась от всех материальных символов власти. Незадолго до этого она срезала с пальца кольцо, которым ее венчали на царство. Однако не снимала до самой смерти небольшое кольцо, которое когда-то подарил ей Эссекс. 19 марта 1603 года Джеймсу Шотландскому дали знать, что он должен быть наготове: одному актеру предстояло вскоре покинуть сцену, другой должен был чутко прислушиваться к сигналу на выход. Елизавета не заставила его долго ждать. Она впала в кому и лежала, отвернувшись лицом к стене. 24 марта, между двумя и тремя часами утра, она тихо скончалась.

Поэтам было нечего сказать. Не осталось пьес под названием «Удивительное правление, или Английская королева-девственница». Актерам предстояло обратить свой взор к тому, чей выход был следующим. Десять лет прошли до того дня, как Шекспир в «Генрихе VIII», как раз перед самым пожаром, уничтожившим «Глобус», предрек, что прошлые доблести еще проявят себя в будущем. Профессиональные писатели оказались способны выдать по случаю похорон только банальные памфлеты, подобные «Удивительному году» Деккера: «Она пришла, когда падали листья, и ушла весной: ее жизнь (которую она посвятила Девственности) и началась и завершилась чудесным Девичьим кругом, так как она родилась накануне Благовещения и умерла накануне Благовещения, ее Рождество и смерть примечательны этим чудом: первый и последний год ее правления отмечены тем, что Ли был лордом-мэром, когда она пришла на коронование, и Ли был лордом-мэром, когда она покинула его. Три места прославила она: Гринвич — благодаря рождению, Ричмонд — благодаря смерти и Уайтхолл — благодаря похоронам».

Возможно, никто, даже Шекспир, не смог найти подходящих слов. Само потомство продолжает поиски их.

Примечания

1. Перевод М. Лозинского.

2. Перевод М. Лозинского.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница