Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Глава 13. Война поэтов

Ранней весной 1599 года, в то время когда строительство нового здания театра, которому предстояло стать «Глобусом», было в самом разгаре и Джайлс Аллен метал громы и молнии, будучи не в силах вернуть утраченный лесоматериал, Шекспир, должно быть, решил, что настало время вернуться к войне Роз. Вскоре разнеслись слухи, что власти запретят показывать на сцене какие бы то ни было эпизоды из истории Англии: им казалось, что кто бы ни заглянул в любой период английской истории, он обязательно нашел бы опасную параллель с настоящим временем. Недалекий кембриджский адвокат Джон Хейуард опубликовал в феврале книгу о низложении Ричарда II Болингброком и угодливо посвятил ее графу Эссексу. Сам архиепископ Кентерберийский потребовал снять посвящение: церковь, для которой низложение помазанника Божьего является таким же богохульством, как государственная измена, могла стать еще более страшным врагом для драматургов и памфлетистов, чем был когда-то Тайный совет. Шекспир спешно работал над «Генрихом V»: очень жаль было бы оставить длинную сагу неоконченной.

Он писал для нового театра, возможно на день его открытия, ура-патриотическую пьесу, которая пробуждала бы добрые чувства, и, возможно, в последний раз он намеревался возродить прежний елизаветинский дух наступательного патриотизма, отказавшись от всех его несуразностей. Хотя между Эссексом и его королевой оставались натянутые отношения, только Эссекс был способен справиться с ирландской проблемой. Временно его снова возвели в ранг героя, и его доблести можно было без опасения приписать королю-воину в новой пьесе. Шекспир рискнул даже заставить хор открыто упомянуть о нем:

Когда бы полководец королевы
Вернулся из похода в добрый час —
И чем скорее, тем нам всем отрадней! —
Мятеж ирландский поразив мечом.
Какие толпы, город покидая,
Его встречали б!1

Он представлял себе приветственный гул, сопровождавший Эссекса на всем пути следования его армии 27 марта. «Пусть благословит Господь вашу светлость! Да поможет вам Бог в вашем походе!» И Эссекс, в простой одежде, как какой-нибудь бедняк, как Болингброк, бросающий свой берет продавщице устриц, отвечал что-то вроде: «Благодарю тебя, мой народ, мои любимые друзья». Саутгемптон, вышедший уже из тюрьмы, был рядом с ним. Эссекс хотел сделать его генералом кавалерии, но, зная, что королева не одобрила бы такое назначение, отложил его до тех пор, пока они не окажутся в безопасности или в опасности в Ирландии.

Посол Венеции назвал Ирландию «могилой англичан», и это было верно, поскольку закованные в броню солдаты уже много лет не могли покорить мужественного и коварного ирландского вождя восставших против английского правления — Хью О'Нейла, графа Тайрона, правителя Центрального и Восточного Ольстера. Его люди, возможно, были дикарями, но у них была железная дисциплина. Они пользовались поддержкой испанцев, и это вызывало у англичан страх, хотя могущество этой страны сейчас намного уменьшилось. Испанцы ждали только подходящего момента, чтобы разделаться с остатками английской армии, которую ирландцы грубо, примитивно уничтожали, пренебрегая всеми правилами цивилизованной войны. Но Эссекс имел шестнадцать тысяч пехотинцев и тринадцать сотен всадников, самую большую армию, которую выставила Англия за все время своего господства. Эссекс был самонадеян. Жаль, что их настигло дурное предзнаменование, когда они двигались на север через Излингтон. Черное облако налетело с северо-востока, принеся град и молнии, а елизаветинцев отличало разумное суеверие.

Елизавета намеревалась послать Чарлза Блаун-та, лорда Маунтджоя, на место Эссекса. Эссекс несколько лет назад дрался с ним на дуэли, но сейчас Маунтджой был любовником бедной Пенни Рич, сестры Эссекса. В «Генрихе V» Шекспир называет французского герольда Монжуа, и можно подумать, что в этом совпадении содержится примечательная аллюзия, хотя значение ее неясно. Но Шекспир просто использовал удобное французское имя, и так случилось, что оно совпало с именем гугенотской семьи, в доме которой он проживал на Силвер-стрит, в Криплгейте. Кристофер Маунтджой (Монжуа), чье имя уже совершенно англизировано, был создателем разукрашенных шлемов для дам. Он успешно сдавал внаем квартиры, в то время как Шекспир работал над той грубой сценой «Генриха V», которая целиком проходит на французском. Эта сцена содержала определенное количество слов, которые, хоть и относились к числу вульгарных, были иностранными и поэтому вряд ли оказали бы дурное влияние на публику. Возможно, что мальчиков-актеров, которые играли французских дам, приводили на Силвер-стрит для инструктажа.

В семействе Монжуа была дочь-невеста, Мари, и имя Шекспира появляется в документах судебного процесса, возникшего в связи с ее браком. Стивен Билот, подмастерье, который женился на ней, жаловался, что Кристофер Монжуа не обеспечил дочь обещанным приданым в шестьдесят фунтов и, более того, не подтвердил в завещании выраженного на словах обещания оставить наследство в двести фунтов. В суде служанка Монжуа сказала, что «некоему господину Шекспиру, который проживал в доме», было поручено его домовладельцем «склонить истца к этому браку». Уилл в своем показании под присягой, сделанном во время его пребывания в Стратфорде, выказал себя не очень надежным свидетелем. По его мнению, Билот был хорошим парнем, но сам он не припоминал никаких словесных соглашений, из чего можно заключить, что его отвлекли от работы, когда он писал пьесу или что-то еще, в то время как проходили переговоры относительно брака. Добрый, несколько рассеянный, много работающий, все еще живущий на квартире в Лондоне, а не в красивом лондонском доме, который он теперь мог приобрести, — снова перед нами возникает неясный портрет.

Шекспир непрестанно думал о Бене Джонсоне, когда писал «Генриха V». Похоже, что там даже есть карикатура на него в образе Нима, нового члена шайки Фальстафа, хотя Фальстаф, конечно, уже умер. Ним говорит Пистолю, что он выпустит ему кишки: «Выпущу тебе в лучшем виде кишки. В этом вся соль». Пистоль, который в некотором роде окарикатуренный Аллен, отвечает ему ругательствами: «Хвастун проклятый! Бешеная тварь!» и так далее. Но насмешки Бена относительно композиции исторической пьесы, в которой нет места для нового реализма (как, например, можно было бы поместить на сцене целую армию?), достигли цели: свидетельство тому — появление Хора, который неустанно извиняется за то, что «деревянное О» не в состоянии представить происходящие события в подлинном масштабе.

На самом деле «деревянное О» — восьмиугольник, увенчанный красивой тростниковой крышей, которому через четырнадцать лет предстояло стать причиной серьезных неприятностей, — открылось в июле. «Генрих V» прошел хорошо; в Лондоне были уверены, что Эссекс разобьет Тайрона, и ура-патриотический тон пьесы был вполне уместен. Но пессимизм и страх, должно быть, делали свое дело в высоких кругах, иначе почему архиепископ надзирал, в лучшей нацистской манере, за сожжением книг, которые считались слишком вольнодумными? Великолепный фейерверк состоялся в июне, сжигали сатирические и любовные поэмы, даже Уиллоуби с его Авизой полетели в огонь. Что же касается нового издания книги Хейуарда о низложении Ричарда II, все пятнадцать сотен экземпляров были сожжены, и запрет распространился на все его работы, касавшиеся истории Англии. Целью всех этих мероприятий было заставить писателей обратиться к более далеким временам и публиковать книги по римской истории. Сомнительно, стал ли Шекспир, в этот особый период своей карьеры, северным Плутархом, если бы круг его занимавших тем не ограничили суровым запретом и новым всплеском интереса к античному Риму. Если вы искали историческую параллель страшному времени, то ее было так же легко извлечь из политического убийства Юлия Цезаря, как и из низложения Ричарда II.

Но до написания «Юлия Цезаря» Шекспир создал несколько комедий, чтобы избавиться от своей системы. Он был убежден, что отношение Джонсона к форме было ошибочным: и сатира на происходящие в стране события (в любом случае опасная), и эфемерные чудачества накладывали позорные ограничения на форму, которая потенциально могла предоставить что угодно — интеллектуализм, романтику и даже философию — и могла содержать прекрасный комментарий на основные события, показав динамику их развития. Кроме того, Шекспир увидел разносторонние возможности нового типа комика: не старого похотливого шута, исполнявшего импровизированные трюки и антраша, но комика, способного проявить эрудированное остроумие, тонкую наблюдательность, поддержать мелодичность темы и пафоса. Другими словами, дни Уилла Кемпа миновали. Нашелся молодой человек по имени Робин Армин, который мог при наличии соответствующего текста революционизировать комические аспекты драмы как в самой комедии, так и в трагедии. Армину предстояло стать Оселком в «Как вам это понравится» и Фесте в «Двенадцатой ночи». Ему предстояло также стать Шутом в «Короле Лире».

Но сначала, в то лето 1599 года, Кемпу пришлось уйти. Возможно, в артистической, которая еще пахла свежей краской, было сказано немало язвительных слов и разыграно много необдуманных сцен. Кемп сказал, несомненно; что он занимался этой профессией еще до того, как большинство его собратьев появились на свет, а что касается самого Shakespaw, сына мясника с девизом «Не без горчицы», который добился успеха, разве не научил он его всему, что уже знал в то время, когда тот еще неумело латал пьесы для «слуг королевы»? Какая неблагодарность с их стороны, а уж от Shakebag особенно. Что ж, он будет рад избавиться от них, театр уже не тот, что был раньше, теперь все слова, слова, слова, бессмысленный набор слов и никакого почтения к музе импровизации. Кемп продал свою долю акций в «Глобусе» и ушел. Он планировал заняться чем-то таким, что принесло бы ему больше славы и богатства, чем накопленное за все время продолжительной службы в товариществе приверженных слову педантов, которые без конца повторяют имена поэтов вроде «Метаморфоза» и «Вигила». Кемп задумал протанцевать от Лондона до Нориджа, привязав к ногам мелодичные колокольчики, и разбогатеть, составив план книги (можно смело сказать, что он не сумел сделать этого) и позднее написав ее.

Книга была написана, и у нас она есть. (Вот если бы Шекспир написал книгу, такую неумную, каламбурную и саморазоблачительную.) Она называется «Девятидневное чудо Кемпа» и издана в 1600 году, в том году, когда «в сопровождении Томаса Стая, моего барабанщика, Уильяма Би, моего слуги, и Джорджа Спрета, моего помощника, не руководствуясь ничем иным, кроме собственной воли», этот «единственный исполнитель ваших мелодий и лучший танцор с привязанными к ногам колокольчиками между Сионом и Сарри резво прошагал с ними, как и обещал, девять дней между двумя городами, радостно встречаемый повсюду, кавалер Кемп, человек примечательный, как думали те, кто изгнал его, и особенно тот, кого он называл «мой славный Шейксбег». Позднее он пытался танцевать в Европе, от Альп до Рима, но высокого старшину округа хея (старинного деревенского танца) не знали на континенте, и путешествие провалилось.

Итак, в комедии «Как вам это понравится» Кемп уже не играл, но там было так много другого, что на его отсутствие не обратили внимания. Невзыскательные зрители, желающие насладиться унитазным весельем, могли получить его в очень красивой форме. Сэр Джон Харингтон написал за несколько лет до этого книгу о своем изобретении, содержащемся в идеальной чистоте ватерклозете, и озаглавил ее «Метаморфоза Аякса». Аякс был носителем юмора в духе Джонсона, он означал человека с большим количеством черной желчи, меланхолика, недовольного жизнью. Автору показалось уместным использовать его имя для обозначения этого наилучшего трона для всех погруженных в раздумье, так что Аякс превратился в Джекса или «человека надежного». Шекспир, которого привлекало все, что имело в заглавии слово «метаморфозы», позаимствовал это имя, переделав его на французский манер в Жака за меланхоличный характер последнего. Этот изысканный, постоянно погруженный в раздумье о человеческой глупости вельможа, изгнанный со своим герцогом в Арденский лес, истинный герой, он не просто комичен, ему Шекспир доверил озвучить один из лучших своих эпизодов. Это распространяет девиз «Глобуса» в философской интерпретации на те роли, которые человек играет с детства до старости, так как если «глобус» означает «мир», а «Глобус» — это театр, тогда мир должен быть театром.

Дела в «Глобусе» шли хорошо, но они не могли идти хорошо только благодаря трудам одного Шекспира. Пьесы шли недолго, приходилось иметь обширный репертуар, ведь капризная публика жаждала различных зрелищ. И неспокойству лондонской публики в лето 1599 года было объяснение: вновь распространились слухи о высадке испанцев на острове Уайт, поэтому заперли все городские ворота и поперек улиц натянули цепи; поговаривали о защите Лондона с помощью моста, составленного из лодок у Грейвсенда. И об экспедиции Эссекса в Ирландию поступали неутешительные новости, просочившиеся из Совета. Похоже, Эссекс мало чего добился, если не считать возведения в рыцарское звание своих сторонников. Возведение в рыцарское звание было одной из его обязанностей, и, по словам королевы, продолжение экспедиции в том же духе обходилось стране по тысяче фунтов в день. Первую римскую трагедию Шекспира «Юлий Цезарь» пронизывает ощущение тревоги, автор предостерегает о грозящей государству опасности, он знает, как изменчиво настроение толпы и какой ад последует за нарушением установленного порядка. И, читая жизнеописание Антония у Плутарха, он предвидел приближение еще одной трагедии.

Но «Глобус» также поставил пьесу Джонсона «Всяк вне своего права», пьесу, в которой Бен беззлобно насмехался над шекспировскими притязаниями на благородное происхождение. (Не без горчицы.) Бен также насмехался над намерением Шекспира писать пьесы из жизни Древнего Рима, при таком слабом знании латыни: в самом ближайшем будущем он, Джонсон, покажет всем, как надо работать над пьесой из жизни Древнего Рима. И особенно он издевался над строчкой «Цезарь никогда не творит зла, кроме как с благой целью». Шекспир любезно изменил ее:

Знай, Цезарь справедлив, и без причины
Решенья не изменит2.

Согласно списку пьес, Шекспир играл в ранней комедии Джонсона «Всяк в своем нраве», но, похоже, он не захотел иметь роль в ее продолжении. «Слугам лорда-камергера» пьеса не очень понравилась: слишком длинная, слишком нравоучительная, с целомудренными героями. Они сократили ее, а ни один драматург не любит, чтобы его работу урезали. Бен вернулся к «слугам лорда-адмирала», обидевшись на своих товарищей.

В целом этот год, как и следующий, отличало трудное и запутанное положение дел как в театре, так и в мире. От «слуг адмирала» в «Розе» до «слуг лорда-камергера» в «Глобусе» было рукой подать, и, возможно, эта территориальная близость буквально подверглась испытанию. «Роза» попыталась побить «Глобус» на его собственном драматургическом поле: если, к примеру, в «Глобусе» пользовался успехом Фальстаф, тогда «Роза» ставила свою пьесу с Фальстафом, но им приходилось возрождать историческую правду: создавать образ реального сэра Джона Олдкасла, отбросив толстый шарж, состряпанный Шекспиром. Итак, по настойчивому требованию Хенслоу работу по созданию «Истинной и благородной истории жизни сэра Джона Олдкасла, славного лорда Кобхема» поделили между поэтами Манди, Дрейтоном, Уилсоном и Хэтауэем. Дрейтон был Майкл, уроженец того же графства, что Шекспир, и его друг; Хэтауэй не имел никакого отношения к Энн. Пьеса имела успех, но потомство отвергло ее, отдав предпочтение выдуманному сэру Джону перед настоящим.

Все же в те дни одна пьеса не делала сезона. С неохотой Хенслоу и его зять признали, что Банк-сайд теперь принадлежит «Глобусу» и для «Розы» миновали дни ее пышного летнего цветения. Поэтому они уехали на север и купили землю в церковном приходе Святого Джайлса, между Олдерсгейтом и Муэгейтом. Они задумали построить четырехугольной формы театр «Фортуна» и разработали детальный проект, который все еще существует и демонстрирует нам те приспособления, которые придумали для театра елизаветинцы к fin de siede3. Итак, сцена «Фортуны» имела сорок три фута в ширину и выступ в зрительный зал свыше двадцати пяти футов. Общая стоимость работы, включая особую окраску, доходила до четырехсот сорока фунтов, в семь раз больше того, что Шекспир отдал за «Новое место» в Стратфорде. Театр, конечно, давно исчез, но место все то же: Форчун-стрит, между Уайткрос-стрит и Голден-Лейн.

Гиганты боролись с гигантами, а карлики боролись с ними обоими. Если «слуги лорда-адмирала» и «слуги лорда-камергера» страдали друг от друга, также страдали меньшие труппы, начиная с детей-актеров, «маленьких соколят» из «Гамлета», которые снова стали популярны. Можно было посетить труппу хористов собора Святого Павла и увидеть очаровательных детишек, которые для проформы играли старомодную, классического типа комедию, их не оскорбляли презрительные насмешки грубых подмастерьев и брань еле державшихся на ногах пьяных солдат. Граф Дерби вдохнул жизнь в эту актерскую труппу хористов и отыскал для них пьесы. Одним из новичков был Джон Марстон, таинственный герой, который умер в 1634 году, хотя мы не знаем, в каком возрасте. Он переработал старую пьесу под названием «Бич подлости», содержавшую безнадежно устаревшие персонификации нравственных ценностей Мира, Войны, Изобилия и так далее. Но с «Историей Антонио и Меллиды» и «Местью Антонио» появляются более оригинальные произведения со строками вроде: «Пока рокочущие порывы пожирают омертвевшие листья / С обнаженной дрожащей ветви...» и «Черные гагаты злобной ночи несутся туманными кольцами / По челу неба...» Джонсон ненавидел этот высокопарный стиль, и его оскорбило заявление Марстона, что тот считает себя его последователем. Должно быть, в разгар всеобщей вражды между ним и Марстоном возникли трения. Критицизм поэта «Меллиды» (очевидно, автора «Антонио и Меллиды») в пьесе «Всяк вне своего нрава», возможно, породил такие выражения, как «легковесный пузырящийся дух, пробка, шелуха». Джонсону нравилось воевать. Нам неизвестно, правдива ли история о том, как он избил Марстона и отобрал у него пистолет, но ему, безусловно, хотелось бы сделать это.

Мальчики из собора Святого Павла были так популярны, что Генри Эванс, который работал с Джоном Лили в старые дни «Блэкфрайерса», и Натаниэл Джайлс, который был руководителем детей-хористов Королевской капеллы с 1597 года, объединились и образовали новую детскую труппу. Эванс знал, что театр «Блэкфрайерс» пустовал, что Бербеджу и его друзьям запретили давать там представления, потому что дворяне, жившие в квартирах рядом с трапезной, превращенной в зал, жаловались, что это мешает им спокойно жить, но детские представления могли быть восприняты совершенно иначе. Так и вышло. Эванс заключил с Бербеджем договор на аренду помещения сроком на двадцать один год, и, таким образом, был найден дом для новой компании маленьких соколят. Это была хорошая труппа, и в ней был юный актер Салатиэл Пейви, которому приходилось исполнять также роли стариков; он умер в тринадцать лет и удостоился прекрасной элегической поэмы, написанной Беном Джонсоном. Джонсон, который охотно писал для любой труппы, лишь бы не сомневались в его компетенции как эксперта по драме, плодотворно работал для детей «Блэкфрайерса». Он написал «Празднества Цинтии», например, но пьесу не удалось поставить при дворе на рождественские праздники 1600—1601 годов, предпочтение отдали «Двенадцатой ночи». Бену это, естественно, не понравилось. Он был в восторге от своей пьесы: «Этот драгоценный кристалл редчайшего остроумия», как сама Цинтия называет ее. Имелось в виду, что Цинтия — королева Елизавета, и этими словами сопровождается предстоящее возведение Бена в звание Королевского поэта. Никто, с точки зрения Бена, не мог писать, как Бен.

Марстон, позаимствовав подзаголовок «Двенадцатой ночи», написал пьесу для соперничающей труппы мальчиков собора Святого Павла «Что вам угодно». В ней он очень изящно высказывает предположение, что Бен Джонсон (замаскированный под Филомуза) слишком придирчив и не имеет никакого права оскорблять публику (как он это делает в «Празднествах Цинтии») за то, что ей не нравится то, что, как говорят, ей должно нравиться. «Правила искусства, говорят ему, были созданы для удовольствия, а не удовольствие — ради ваших правил». Кто он такой, чтобы «выказывать полное пренебрежение к тому, что не нравится?», и так далее. Джонсон пришел в бешенство от этого скрытого выражения протеста. Он задумал пьесу, в которой предстояло наказать современников и лиц, не обладающих его выдающимися способностями, хотя (чтобы продемонстрировать собственную сдержанность и соблюдение приличий) он собирался их вывести под вымышленными именами. Он рассказывал о своих планах в тавернах, и «слуги лорда-камергера», конечно, узнали об этом. Они сочли, что Джонсон-сатирик сам нуждался в осмеянии. Ни один актер не пришел бы в восторг от той манеры, в которой он издевался над актерами — простыми скрипачами, которые играли мелодии его, искусного композитора, и играли их плохо. Более того, актеры из «Глобуса» не испытывали любви к драматургам, которые работали для мальчиков-актеров и переманивали клиентуру от своих старших коллег. Бербедж знал, что Шекспир не станет писать сатиру, поэтому он поручил Томасу Деккеру нанести удар по Бену на сцене.

Деккера, которому в то время было около тридцати, хорошо знали в театре благодаря «Старому Фортунату» и «Празднику башмачника», это была первая действительно «гражданская пьеса» того времени. В ней показан без прикрас Лондон купцов и подмастерьев, и в ней есть восхитительно комический персонаж, Саймон Эйр, раблезианского склада сапожник («Она сама виновата: пукает во сне»), который становится мэром. Деккер также сочинял блестящие памфлеты о жизни реального Лондона: его «Азбука глупца» — классический путеводитель по нравам города. Как поэт он был рангом ниже Бена и даже Марстона, но как поэт он создал одно стихотворение, которое, как и «Пей только за меня», знает каждый. Это знаменитая песенка, начинающаяся словами: «Хоть и беден ты, но сны у тебя золотые». Но для того чтобы Деккер ответил на нападение Джонсона на актеров, нападение сначала должно было состояться. Джонсон всегда работал медленно, и ему понадобилось пять месяцев, чтобы написать «Рифмоплета». Пока он писал эту пьесу, ему стало известно, что Деккер намерен ему ответить, так что Деккер тоже стал врагом, которого предстояло осмеять на сцене.

Когда пьеса «Рифмоплет, или Привлечение к суду» была впервые поставлена мальчиками в «Блэкфрайерсе», она произвела больше впечатления своим запахом лампы, чем вонью своей сатиры. Бен продемонстрировал умение писать утомительно длинные речи (так и слышишь плач детей-актеров, в которых вбивали эти строки: Эванс и Джайлс пользовались проверенными способами школьной дисциплины), но когда были задеты его собственные сокровенные чувства, Бен умел быть достаточно выразительным и ядовитым. Вот как он нападает на актеров: «Из них вырастают беспутные негодяи, вольнодумцы, скучные распутники. Они, негодники, забывают, что и на них есть управа; их украшают гербами; там их приводят в порядок, их и их родословную; знаю, им не нужно никаких других герольдов». Бен, похоже, не мог простить Шекспиру тот герб.

Место действия пьесы — Рим под властью императора Августа, и главные герои — римские поэты Овидий, Вергилий, Гораций. Гораций — маленький и толстый, но гениальный, что означало: это сам Бен. Завистливый Криспин и Деметрий («оформитель пьес о городе») — соответственно Марстон и Деккер. Они составляют заговор против Горация, но не побеждают. В присутствии самого императора Гораций заставляет Криспина исторгнуть из чрева все его насмешливые скверные стишки, выблевав (это действительно не очень удачная шутка) грубые слова вроде: «выродок», «сопляк», «зазнайка», «задница». Можно было ожидать, что эта раблезианская атака распространится и на Шекспира, но трудно сказать, выведен ли он на самом деле в пьесе. Овидий открывает ее такими строками:

Когда его тело сожгут на погребальном костре,
Мое имя будет жить и моя лучшая роль не забудется.

Эти строки напоминают заключительное двустишие одного из сонетов, но на самом деле являются концом бесконечной поэмы в героических строфах. Шекспир любил Овидия, и молодой Фрэнсис Мерез недавно сравнил его с Овидием, однако сомнительно, чтобы Бен доставил ему удовольствие выступить под личиной Овидия на сцене. Бен также признавался, что, как бы он ни критиковал неупорядоченное искусство Уилла, он никогда не швырнул бы Уилла в одну кучу с остальными рифмоплетами. Он был слишком велик и не стал бы сочинять дешевые пасквили. Более того, Бен, как он признался позднее в печати, отдавал должное независимому и открытому характеру Уилла, полному отсутствию у того мелочной ревности. Несмотря ни на что, они оставались друзьями.

Ответ Деккера на «Рифмоплета» назывался «Бичевание сатирика, или Освобождение от пут юмористического поэта». Основные герои те же, что и в пьесе Джонсона, но на этот раз Криспин и Деметрий — уважаемые, талантливые поэты, а Гораций, который имеет ученика с восхитительным именем Азиний Бубо, — хвастун и сквернослов, и ему решительно запрещено идентифицировать себя с Квинтом Горацием Флакком Рима времен Августа. «Гораций искренно любил поэтов и не давал шутовских колпаков никому, кроме дураков. Но твоя любовь ничего не значит ни для мудрецов, ни для дураков, кроме тебя самого» — так говорит Тука, на которого Бен-Гораций написал непристойные эпиграммы. Деккер представляет своего Горация просто как внешнюю оболочку истинного образа и переносит действие своей пьесы не в Рим, но в страну и царствование короля Уильяма Руфа. Нам трудно понять ту легкость, с которой елизаветинцы соединяют и смешивают отдаленные времена и культуры.

Бен был скорее обижен, чем разозлен. По его словам, все, что он сделал, он делал только для блага искусства. А что касается ответа на эту клевету Деккера, что ж —

...чтобы отомстить за их оскорбления,
Придется сознаться, что сочувствуешь им. Пусть себе живут
И пользуются сокровищем дурака, их языком,
Которым они зарабатывают себе на пропитание, говоря худшее из лучшего.

Это и многое другое есть в эпилоге, который Бен добавил к «Рифмоплету» после долгого переваривания своей обиды. Трагедией предстояло стать «Сеяну», воскрешению подлинного Рима, не чета небрежно сделанному «Юлию Цезарю».

Шекспир, как мы видим, держался в стороне от этой маленькой войны, но впоследствии его уговорили как-то участвовать в ней, хотя нам об этом ничего не известно. Рождественская пьеса, поставленная студентами колледжа Святого Иоанна в Кембридже, «Возвращение с Парнаса», полна намеков на театральные дела в Лондоне, и в ней воспроизведены отголоски последних споров. Бен Джонсон, говорит один герой, «такой тугодум, что лучше бы ему вернуться к старой профессии каменщика; лысый сукин сын так же нескладно пишет, как в прошлые времена выкладывал кирпичи». Шекспиру, по их мнению, следовало бы писать на более серьезные темы: слишком много любви в его «волнуемой страстью строке». Автор имел в виду скорее поэта, а не драматурга. И затем, поскольку анонимный автор не слышал о распре между «слугами лорда-камергера» и их старым главным клоуном, Кемп и Бербедж выведены на сцену, чтобы дать урок актерского мастерства. Кемп изливает негодование на школу ученых драматургов:

«...они слишком сильно пахнут... как тот писатель «Метаморфоз», и слишком много говорят о Прозерпине и Юпитере. Что ж, вот наш приятель Шекспир всех их сразил наповал, и Бена Джонсона тоже. О, этот Бен Джонсон — отвратительный тип; он вывел на сцене Горация, который дает поэтам пилюлю, но наш друг Шекспир устроил ему самому такую чистку, что он потерял всякое доверие».

Приведенная цитата не содержит никаких конкретных сведений, Кемп, вероятно, так же мало интересовался Уиллом, как любым другим ученым драматургом, и, вероятно, считал их всех одинаково эрудированными. Но здесь есть упоминание о каком-то поступке, вероятно совершенном Уиллом по отношению к Бену, и мы не знаем, как это понимать: в личном плане, профессиональном, метафорическом или как-то иначе. «Потерял всякое доверие» — громадный шаг вперед по сравнению с рвотой. Идет ли речь, как считает Хотсон, о «Двенадцатой ночи», которую играли при дворе на рождественских праздниках, отвергнув «Празднества Цинтии»? Была ли написана ныне утерянная пьеса, в которой Шекспир, взяв за образец строки «Рифмоплета», дал пилюлю и вызвал урчание в кишках выведенного под другим именем Джонсона? Подсыпал ли он тайком сенну и ревень в его вино в «Русалке»? Мы никогда не узнаем. Совершает ли какой-то поступок, помимо покупки акций и создания пьесы, доведенный до бешенства Шекспир, нам неизвестно: история, плотно сомкнув челюсти, молчит.

Примечания

1. Перевод Е. Бируковой.

2. Перевод М. Зенкевича.

3. Концу века (фр.).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница