Рекомендуем

www.kz77.ru/

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Глава 8. Покровитель

1592 год был примечательным: новые пьесы, чума и смерть беспутного поэта. Еще более примечательным стал 1593 год. Вдобавок к новым пьесам появились новые поэмы, важные поэмы. Чума была такой жестокой, что в худшую пору уносила по тысяче жертв в неделю. И был поэт, не просто беспутный, но атеист, обреченный не просто умереть, но быть убитым.

Холодное начало 1593 года умерило чуму, и январь для «слуг лорда Стренджа» стал месяцем напряженной работы в «Розе». Они поставили «Испанскую трагедию», «Мальтийского еврея», «Тита Андроника» и «Монаха Бэкона и монаха Банги» бедняги Грина, пьесу анонимного автора под названием «Комедия ревности» и жестокую, кровавую пьесу Марло «Парижская резня». Был поставлен также «Генрих VI», возможно даже вся трилогия. На Сретение Господне, 2 февраля, годовщину крещения близнецов Шекспира, театры были закрыты: снова от чумы в неделю умирало по тридцать человек, и с приходом весны ситуация не обещала улучшиться. Эта чума доставила массу неприятностей, но, подобно раку легких, она, возможно, грозила гибелью только другим людям. У Шекспира и его товарищей не возникло ни малейшего желания бежать из Лондона; они с гораздо большим удовольствием остались бы в городе, чтобы продолжать играть в «Розе», в то время как похоронные дроги громыхали по булыжникам мостовой.

Сейчас нам известно все об этом биче, но елизаветинцы были в неведении. Когда закрыли бордели, принадлежавшие Хенслоу, и некоторых больных обитателей пришлось выносить после приостановки работы, то, вероятно, было больше разговоров о Божьем суде, чем о пораженном болезнью организме. Бубонная чума издавна являлась неотъемлемой частью фольклора Европы в средние века и в эпоху Ренессанса, и никто не ассоциировал ее с крысами. Однако принесли ее лондонские крысы, прятавшиеся по укромным местечкам. Крысиные насекомые сосали кровь погибших крыс, потом нападали на людей и переносили заразу. Этот процесс был стандартным способом распространения чумы; до тех пор пока она не принимала легочную форму, когда инфекция распространялась воздушно-капельным путем, чума не передавалась от человека к человеку. Не имела никакого отношения к ее распространению и питьевая вода, несмотря на то что все верили в это. Эпидемия распространялась между людьми, потому что она разрасталась в крысиных полчищах, и этому процессу способствовал крысиный каннибализм, зараженная пища и даже человеческие фекалии. Вспышка болезни среди животных опережала приблизительно на две недели заболевания людей.

Болезнь распознавали по увеличению лимфатических узлов, обычно в подмышечных впадинах, где возникали первоначальные бубоны, отсюда и название — бубонная. Затем появлялись вторичные бубоны на других частях тела. Но они были небольшого размера и незначительные. После максимального срока инкубационного периода в десять дней вслед за бубоном появлялись и другие симптомы: головная боль, лихорадка, боли в спине, учащенный пульс, беспокойство, высокая температура. Когда же открывалась рвота и начиналось помешательство, конец был близок. В семидесяти процентах случаев смерть наступала через три-четыре дня. Она была отвратительной, грязной, и только Нэш мог создать из нее поэзию, хотя Нэш также описал ее реалистически в своем романе «Несчастливый путешественник». «Великое наказание» 1665 года была последним нападением этой страшной болезни на Лондон или на другой английский город, однако у Шекспира чума, кажется, вызывала только раздражение. Хотя в тот опасный 1593 год она могла его убить. Но он остался в Лондоне, в то время как все его товарищи уехали.

В мае Нед Аллен собрал небольшую странствующую труппу, чтобы провести остаток года в пути, разнося культуру в провинции. Актеры запаслись специальным разрешением Тайного совета, им позволялось играть в любом месте, на расстоянии не менее семи миль от Лондона, и в бумаге содержался даже лестный для актеров призыв к провинциальным властям способствовать и помогать их игре. Это произошло потому, что «слуги лорда Стренджа» пользовались королевским благоволением, и им надлежало находиться в состоянии постоянной готовности на случай их вызова ко двору. Вот имена актеров труппы, с которыми мы встретимся позднее: Томас Поп, Джон Хемингс, Гас Филлипс, Джордж Брайен, а также Уильям Кемп. Они встречаются среди имен «ведущих актеров во всех пьесах», вошедших в собрание шекспировских пьес (Первое фолио), которое было издано посмертно в 1623 году. Они уже были искусными актерами, и вскоре (за исключением Кемпа) им предстояло стать великими.

Первый этап пути Шекспира — начинающего драматурга — закончился в 1593 году. Если не принимать в расчет «Тита Андроника» и «Комедию ошибок», как гротескные, но энергичные опыты, написанные в подражание, соответственно, итальянской трагедии мести в духе Сенеки и фарсовой комедии ошибок Плавта, можно сказать, что начинал Шекспир с очень надежной концепции: с эпической хроники Войны роз. «Ричард III» является естественным продолжением трилогии «Генрих VI», там долгая история Белых и Алых роз завершается примирением, заключением брака Генриха графа Ричмонда и Елизаветы Йоркской и инаугурации Тюдоровской династии, которой предстояло исчезнуть со смертью Елизаветы Английской. Вся тетралогия была тщательно продумана, она взывала к различным популярным эмоциям и пользовалась определенными художественными приемами. В ней отчетливо прослеживаются антифранцузские настроения, ярко выраженный патриотизм, беспокойство относительно будущего наследника престола. В ней появились новая риторика (богатый материал для Аллена) и новый макиавеллизм, равно как опробование нового характера и мотива, что явилось собственным вкладом Шекспира в драму. Такой безвольный король, Генрих, как ни удивительно, вызывает симпатию, калека Ричард Йоркский — последний негодяй, но и тот и другой не появляются просто для пробуждения ответной реакции публики. «Ричард III», со всеми своими жестокостями, есть приближение к трехмерной драме, в которой люди не всегда являются такими, какими они кажутся. Так как впервые в рассказе о сновидении Кларенса замечено и показано подсознание. Ответная реакция Анны на ухаживание Ричарда есть смесь тяготения и отторжения. Сам Ричард обладает способностью вызывать противоестественную симпатию. Ужас пьесы не почерпнут из кладовой Сенеки, несмотря на привычных духов: в этой умирающей на сцене Англии ощущается удушливая атмосфера, что является не просто новым открытием, это неповторимо. «Ричард III», как известно всем актерам, имеет свой собственный аромат, и его не найти ни в какой другой пьесе.

Шекспир напал на лагерь Бофорта и свернул знамена. Другими словами, он отложил в сторону экземпляр «Хроник» Холиншеда, который являлся его источником для пьес из истории Англии. Вскоре они ему снова понадобятся. В будущем предстояло написать «Ричарда II», две части «Генриха IV» и «Генриха V», чтобы создать полную историю захвата власти и междоусобицы баронов. Позднее вся показная пышность власти, возможно, закончилась бы вступлением на престол Генриха VIII и рождением наследницы Елизаветы. Шекспир, как любой эпический поэт, погрузился в самую гущу событий, но он нуждался в отдыхе, прежде чем снова окунуть в кровь свое перо. Оставалась история Венеры и Адониса, к которой он решил вернуться еще раз. Время благоприятствовало стремлению Шекспира заявить о себе как о сюжетно-тематическом поэте. Именно на этом пути, а не на пути сценической славы, где его наградили титулом «мастера на все руки», он надеялся завоевать новые вершины. Классическая эротика витала в воздухе. Лодж написал довольно скучную поэму «Метаморфозы Сциллы». И человек по имени Клапем создал историю Нарцисса в стихах на латинском. Марло с головой ушел в работу над «Геро и Леандром», и Шекспир видел рукопись. Описание одежды Геро укрепило его в вере, что он выбрал прекрасный любовный сюжет.

Ее наряд был легок, словно воздух,
А вышивка зеленых рукавов
Глазам являла лес, где меж дубов
Прельстить Венера силится напрасно
Адониса, уснувшего бесстрастно1.

В мае 1593 года Марло работал над этой поэмой в поместье Скедбери неподалеку от Чизлхерста, в Кенте, в сельском доме своего друга, сэра Томаса Уолсингема, юного кузина сэра Фрэнсиса. Возможно, он уехал туда не только для того, чтобы спокойно работать, но сбежал от чумы. Но Лондон призвал его обратно: Тайный совет хотел допросить поэта. В Лондоне возникли беспорядки, хотя и не имевшие непосредственного отношения к Марло. Бунтари — как католики, так и протестанты, — действовали энергично и распространяли непристойные клеветнические памфлеты на фламандцев, вполне приличных протестантских рабочих-иммигрантов. Специальные уполномоченные, назначенные Советом, принялись за поиски виновных среди лондонской литературно образованной, безответственной братии, которая состояла в основном из бедняков, пытавшихся заработать на жизнь памфлетами и пьесами. Они хотели посмотреть, не найдется ли среди написанного этими людьми чего-то такого, что даст ключ к происхождению непристойностей. Эти уполномоченные обладали значительной властью, могли засадить человека за решетку или раздробить ему пальцы, если он неохотно давал показания. Сломанные пальцы, понятно, создавали некоторые неудобства для писателя.

Уполномоченные отправились на квартиру Томаса Кида, хорошо известного автора «Испанской трагедии», арестовали его и увезли в Брайдуэл. Пока он потел там, они обследовали его бумаги и нашли среди них определенное количество еретических документов: отрицание Божественной сущности Христа, насмешки над Его чудесами, серьезные доказательства в пользу атеизма. По стилю все это напоминало Марло, и Кид сказал, что автором был Марло: Марло оставил эти бумаги на квартире Кида два года назад, когда они работали вместе над пьесами. Теперь, что бы ни знал Тайный совет об истинном лице Марло, скрывавшемся за давно дозволенной маской антирелигиозного горлопана, его пришлось вызвать формально для объяснений. 20 мая ему приказали находиться в состоянии готовности и каждый день ждать вызова в Совет, пока он не получит других указаний. Марло оставалось десять дней жизни: похоже, он не был допрошен ни в один из них. Он обосновался в Дептфорде, достаточно близко и к Сити, и к отступлению в Кент. 30 мая он пошел в таверну в Дептфорде, которую содержала вдова Элинор Булл. Приглашение пойти туда исходило, возможно, от Инграма Фрайзера, неприятного и порочного человека. Два приятеля Фрайзера пришли вместе с ним: Николас Скерз, проходимец и мошенник, и Роберт Поли, лжесвидетель и двойной агент.

В полдень вся компания пообедала вместе, погуляла в саду таверны, поговорила обо всем на свете, потом уселась за ужин. После еды — кто-то уверяет, после целого дня пьянства, — возникла ссора. Некоторые говорят, из-за вопроса, кому платить по счету, другие — из-за служанки в таверне. В гневе Марло выхватил кинжал Фрайзера и нанес ему две раны. Фрайзер попытался вырвать оружие. Во время борьбы кинжал вонзился над правым глазом Марло на глубину двух дюймов. Его страдания были ужасны, и он умер с пронзительными воплями, некоторые, конечно, утверждали, что с проклятиями. На расследовании присутствовали только три свидетеля: Фрайзер, Скерз и Поли. Судья заявил, что Фрайзер действовал в пределах самообороны.

Так ли? Расследование может продолжаться вечно. Заплатила ли испанская тайная служба хорошие деньги, чтобы избавиться от опасного шпиона? Заплатил ли в мстительной горечи деньги друг или брат католика, попавшего из-за донесений Марло на виселицу? Собственные ли наниматели Марло нашли, что теперь лучше всего заставить его замолчать навечно? Мы никогда не узнаем. Для людей более бесхитростных конец Марло был приуготовлен разгневанным Богом. Так погибают все богохульники. Так, в данном случае, погибают все драматурги. Грин в том письме, где он нападал на «ворону-выскочку», предупреждал Марло: «Почто твой превосходный ум, сей дар Божий, так ослеплен, ты не воздаешь хвалы Тому, кто даровал его тебе? Неужто ослепление твое порождено тем, что ты впитал учение макиавеллизма? Какое ужасное безумие!» И далее: «Не откладывай же, подобно мне, своего раскаяния до последней крайности, ибо ты не знаешь, как скоро придет за тобой смерть!»2 Предупреждение осталось без внимания; предсказание сбылось.

Мы можем только догадываться о чувствах Уилла Шекспира относительно Марло. Можно быть уверенным, что он восхищался им как поэтом. Но дань, которую он заплатил в «Как вам это понравится», имеет характер более личный, чем литературный:

Теперь, пастух умерший,
Мне смысл глубокий слов твоих открылся:
«Тот не любил, кто сразу не влюбился»3.

Афоризм восходит к «Геро и Леандру», наиболее многообещающей поэме, тем не менее не законченной. Марло — пастух, потому что он написал изысканное стихотворение: «Страстный пастух — своей возлюбленной», часто вспоминаемое в «Виндзорских насмешницах». Вполне вероятно, что к восхищению примешивалось сильное неодобрение образа жизни Марло, так как Шекспир был добропорядочным человеком и хотел получить дворянский титул. Но Марло был также ученым, и Шекспир никогда не презирал учения. Учение и дух свободного исследования, которое должно быть лучшим плодом учебы, были сохранены Марло для частного лица — Фауста, а не для общественного деятеля — Тамерлана. Он был членом здравомыслящей дискуссионной группы, называвшейся очень подозрительно, Школой Ночи, и в народе верили, что это был своего рода шабаш нечистой силы. Ее возглавлял сэр Уолтер Рали, путешественник, солдат, придворный, поэт, историк, познакомивший Англию с великой радостью жизни — табаком. К группе принадлежали другие одиозные имена: граф Нортамберленд, Джордж Чапмен, поэт, Харриот, блестящий математик и астроном (который, согласно публичному заявлению Марло, стоил десяти муз), Габриэль Харви, другие. Тон заседаний был серьезным, они сходились во многом ради примирения науки с откровением Иоанна Богослова, и сэр Уолтер всегда в конце заседания призывал к молитве. Мы не можем сказать, привлекали ли в этот кружок Уилла, но предполагаем, что он не был всерьез привлечен интеллектуальными дискуссиями. Он находил свою правду благодаря интуиции. Что же касается идей, они являлись исходным материалом для поэзии и драмы, и космология Птолемея так же подходила для сонета или речи, как и открытия Коперника. И от своих новых друзей Уилл узнал, что сэр Уолт Стинк, который курит табак, вызывает презрение из-за своей хитрости и вероломства, ибо он соблазнил фрейлину королевы. Разве не королева сослала его в Тауэр в 1592 году за осквернение чести фрейлины? Он был в дружеских отношениях с пуританами. И он был атеистом. Разве можно мириться с таким, мой господин? Можно, Уилл, чего на свете не бывает.

Возможно, сама судьба способствовала тому, что Шекспир стал лучшим поэтом Англии, убрав с дороги двух соперников: сначала Грина, затем Марло. Поэма «Венера и Адонис» появилась приблизительно за шесть недель до смерти Марло. Возможно, он видел отпечатанный экземпляр и сказал: «Сладкозвучна, слишком много сладостей — конфета, облитая медом. Слишком вульгарно мужчина-и-женщина. В ней нет утонченности порока. Вот подожди, закончу «Геро и Леандра»...» Напечатана поэма была великолепно, этим занимался Дик Филд, удачливый уроженец Стратфорда, который, как мы знаем, женился на вдове своего хозяина, француза Томаса Ватролье, и унаследовал от него типографию. Позднее распространились слухи, что Уилл ловко занимал место в ее постели, как только Филд отправлялся в одно из своих регулярных путешествий в Стратфорд, возможно увозя с собой заверения Уилла в любви к Энн и детям, а также какое-то количество золотых монет. Хотя в тот момент муж Энн имел мало времени для любовных приключений. Он стремился занять более высокое положение в обществе. Поэме «Венера и Адонис» предшествовало красноречивое посвящение, настоящий образчик придворного этикета: «Я сознаю, что поступаю весьма дерзновенно, посвящая мои слабые строки вашей милости, и что свет осудит меня за избрание столь сильной опоры, когда моя ноша столь легковесна...» Посвящение было «Его милости Генри Ризли, графу Саутгемптону, барону Тичфилду». «Но если этот первенец моей фантазии окажется уродом, я буду сокрушаться о том, что у него такой благородный крестный отец, и никогда более не буду возделывать столь неплодородную почву, опасаясь снова собрать такой плохой урожай». Первенец? Или это был первый литературный труд Шекспира, за который он принялся еще дома, в Стратфорде, или пьесы еще не рассматривали как литературный труд. Он отнесся весьма серьезно к публикации своей поэмы, но не своих пьес. Поэты вроде Грина научили его, что пьесами не стоит гордиться.

Саутгемптону было девятнадцать лет; красивый, самовлюбленный юноша, не имевший ни малейшей склонности ухаживать за женщинами. Джордж Чапмен написал для него поэму на тему Нарцисса (запутанный сюжет, изложенный стихами), которая была принята благосклонно. «Венера и Адонис» также имела подходящий сюжет, а сама поэма была намного лучше. Она получила невероятную популярность среди молодых людей в Судебных Иннах, и говорили, что некоторые студенты, ложась спать, клали ее под подушку. Почести больше воздавали Саутгемптону, чем поэту. Красивых молодых вельмож было немало; но только один стал крестным отцом такого труда, как «Венера и Адонис». Вот идет его светлость. Это ему посвящена та «Венера». Да, да, игривые метафоры, медоточивость. О сладкоголосый господин Шекспир.

Графство было совсем новым. Отец Генри Ризли, второй Саутгемптон, умер в 1581 году — католик, который поддерживал права веры герцога Норфолкского и был заточен в Тауэр. Его сын в возрасте восьми лет был взят под опеку королевы и отдан под покровительство сэра Уильяма Сесила, лорда Берли, государственного казначея Англии. Лорд Берли послал его в Кембридж — в колледж Святого Иоанна. Новичок в двенадцать, в шестнадцать он стал магистром искусств. Потом он отправился в Инн Грейз (школу барристеров), чтобы закончить свое образование. Судебные Инны выполняли роль заключительной стадии образования для сыновей дворян: они изучали законодательство, а также учились хорошим манерам. В столь юном возрасте Саутгемптону предложили жениться. Лорд Берли подобрал ему очень подходящую пару — леди Элизабет Вир, свою внучку. Мать Саутгемптона, вдовствующая графиня, уговаривала сына обзавестись потомством. Никто не знал своего дня или часа: чума свирепствовала, графы умирали молодыми и красивыми. И мысль как можно раньше обзавестись потомством овладела умами знати еще по одной причине: королева подавала слишком плохой пример. Понятно, что Саутгемптон умолял не торопить его, указывая на то, что он еще не готов стать мужем и отцом; он просил отсрочки по меньшей мере на год, год холостяцкой свободы. Его дед, лорд Монтэкьют (или Монтэгю), подключил свой фальшивый бас к дисканту матери. К их дуэту присоединил свой голос лорд Берли, который громко пел о своем опекунском долге. Позднее его голос стал грубым, еще позже — злым и мстительным.

Саутгемптон не желал присматривать за поместьем и обзаводиться семьей. Он хотел стать солдатом и отправиться следом за графом Эссексом на войну во Францию. Роберт Девере, родившийся в 1566 году, был для Генри Ризли образцовым представителем старшего поколения, покрытым боевой славой. Королевский шталмейстер в двадцать один год, выдающийся участник экспедиции Дрейка в Португалию в двадцать три года, он возглавил всю Нормандскую экспедицию в двадцать пять. Он был женат, но его брак был незаурядным: его жена была вдовой сэра Филиппа Сидни, героически погибшего в 1586 году, в поэтическом отношении очень схожего с его серией сонеток «Астрофил и Стелла». Саутгемптон приложил немало усилий, чтобы сопровождать своего героя во Французской экспедиции 1591 года, но ему приказали остаться дома и думать о продолжении рода. Королева облегчала его хандру, уделяя ему много внимания. Он был красив, умен, знал отечественных классиков. Он был украшением двора, и для человека столь честолюбивого, как Шекспир, являлся идеальным, многообещающим покровителем. Он также был богат.

Мы не знаем, встречались ли граф и поэт до появления посвящения, или разрешение посвятить ему поэму было передано через третьи руки. Вероятным посредником между ними мог стать Джон Флорио, секретарь Саутгемптона, сын итальянского беженца-протестанта, который поселился в Лондоне. Флорио был профессором лингвистики в Оксфорде, но в то время работал над своим итальянско-английским словарем — важным вкладом в филологию, опубликованным в 1598 году. Пост секретаря при Саутгемптоне давал ему досуг и возможность изучать разговорный английский в столице. Едва ли можно сомневаться, что ради этого он приходил в театр «Роза»: Флорио был помешан на словах (его словарь можно было бы назвать «Мир слов»), а Шекспир был многообещающим создателем слов. От Флорио Шекспир мог узнать о Монтене, авторе «Опытов», и почерпнуть кое-что из его духовного опыта для «Гамлета». «Опыты» Монтеня, умершего в 1592 году, были переведены Флорио и опубликованы им в 1603 году. Монтень был французом, пригодным для англичанина. Он вызывал любопытство в интеллектуальном отношении, но был абсолютно лишен назидательности. Его главным вопросом было: «Que sais-je?» (Что я знаю?). Он исповедовал ненавязчивую доброжелательность, терпимость, практицизм. Он ничем не напоминал, скажем, архиепископа Уитгифта. В «Гамлете», действительно, рассматривается воздействие на человека в духе Монтеня грубого мира власти и интриг. Трагедия принца происходит из его желания действовать и обосновывать свои действия на предпосылке, которую человек, воспитанный в духе Монтеня, обязательно сочтет непригодной. Если призрак твоего отца говорит об убийстве и призывает к отмщению, трудно пожимать плечами и спрашивать: «Que sais-je?»

Возможно, что Шекспир познакомился с Саутгемптоном так же легко, как и (если это было на самом деле) с Флорио. Молодые люди из Судебных Инн были завсегдатаями театра. Актеры и драматурги имели возможность с относительной свободой общаться с аристократическими кругами. Вспомните Ноэля Кауэрда и графа Маунтбеттена. Но перед нами не просто ни к чему не обязывающее знакомство, не только формальные отношения покровителя и подопечного, но что-то вроде дружбы. Спустя всего год после публикации «Венеры и Адониса» Шекспир посвящает еще одну длинную сюжетно-тематическую поэму Саутгемптону. Это была «Обесчещенная Лукреция», история о силе целомудрия знатной матроны, сравнимой с мужеством Тарквиния. Все вступление-посвящение достойно быть процитированным здесь:

«Любовь, которую я питаю к вашей милости, беспредельна, и это скромное произведение без начала выражает лишь ничтожную часть ее. Только доказательства вашего лестного расположения ко мне, а не достоинства моих неумелых стихов дают мне уверенность в том, что мое произведение будет принято вами. То, что я создал, принадлежит вам, то, что мне предстоит создать, тоже ваше, как часть того целого, которое безраздельно отдано вам. Если бы мои достоинства были значительнее, то и выражения моей преданности были бы значительнее. Но каково бы ни было мое творение, все мои силы посвящены вашей милости, кому я желаю долгой жизни, еще более продленной совершенным счастьем.
Вашей милости покорный слуга

Уильям Шекспир»4.

Очевидно, Шекспир был очень близок к его милости в этот примечательный год, — год, в который эпидемия чумы усилилась и в сентябре уносила по тысяче жизней в неделю. Театры оставались закрытыми до 26 декабря 1593 года, но в «Розе» играли «слуги Сассекса» — вплоть до Сретения Господня 1594 года, когда под влиянием чумной паники театры закрылись до апреля. Вероятно, Уилл сочинял пьесы, но он не играл в них. «Слуги лорда-камергера» уехали. Кое-кто из исследователей считает, что Уилл жил в доме Саутгемптона в Холборне или в Тичфилде на положении человека из графской свиты, прирученного поэта, почти друга. Сомнительно, так ли сильно понравилась ему эта жизнь, как он надеялся, но это была просто гостиница на долгом пути к осуществлению задуманного — богатая гостиница, но не дом. Переезд с Хенли-стрит, в Стратфорде, в «Новое место», в Стратфорде, оказался довольно кружным.

Примечания

1. Перевод Ю. Корнеева.

2. Перевод А. Аникста.

3. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

4. Перевод А. Аникста.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница