Рекомендуем

Военнослужащим вво предложили квартиры в одном из 33 регионов champion33.ru.

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Глава LXXXIII. Последние годы жизни Шекспира в Стретфорде

Но нашел ли Шекспир то спокойствие, то внутреннее удовлетворение, которых он искал?

Есть основания думать, что нет.

Семья смотрела на него, как на фокусника-цыгана. Прежний образ жизни этого человека и его настоящие взгляды на религию делали его семейству мало чести. Некоторые исследователи, как например Эльце, утверждают, что Шекспир представлялся своим детям в таком же свете, как Байрон своим потомкам, что его считали каким-то позорным пятном для фамилии. Это предположение, может быть, соответствует действительности, но не имеет под собою достаточно твердого основания.

Старшую дочь Сусанну считают обыкновенно любимицей отца ввиду того, что он назначил ее в своем духовном завещании единственной наследницей. Несомненно, что в целом Стрэтфорде она была для него единственным симпатичным существом. Однако не следует придавать особенного значения духовному завещанию. Очевидно, Шекспир мечтал учредить майорат. Сначала он хотел сделать своим единственным наследником своего маленького сына, как носителя и хранителя своего имени. За ранней смертью сына майорат перешел к старшей дочери.

Нельзя думать, чтобы эта дочь в самом деле вполне понимала отца. Надгробная надпись на ее могиле доказывает, что она придерживалась иных религиозных убеждений, чем Шекспир. Надпись эта гласит, что Сусанна возвысилась своими способностями над уровнем ее пола, что у нее было нечто общее с отцом в том, что она мудро заботилась о спасении своей души, и что эту благоговейную мысль ей внушил тот, к блаженству которого она теперь приобщилась, — следовательно, уж никак не Шекспир.

Супруг Сусанны ревностно поддерживал ее благочестивые намерения. Его дневники и бюллетени, дошедшие до нас, говорят красноречиво о его ортодоксальности и ограниченной ненависти к католицизму. Можно догадываться, как глубоко страдал деликатный и впечатлительный Шекспир под влиянием своих отношений к зятю. Очень возможно, что Сусанна и ее муж сожгли посмертные бумаги Шекспира, считая выраженные в них взгляды греховными, подобно тому, как семья Байрона уничтожила посмертные бумаги поэта. Таким образом можно было бы объяснить себе исчезновение шекспировских бумаг, которое, впрочем, не более удивительно, чем отсутствие рукописей Бомонта, Флетчера и других современных драматургов.

Младшая дочь Юдифь едва ли очень интересовалась манускриптами отца. Когда она вышла замуж, она не умела даже подписать как следует своего имени. Она подписывалась обыкновенно забавными каракулями. Вообще дочери поэтов XVII в. не отличались особенной интеллигентностью. Впоследствии старшая дочь Мильтона была так же безграмотна. Положим, Сусанна все-таки умела подписать свое имя, но, кажется, этим и ограничивалось ее литературное образование. Ее равнодушие к духовным интересам объясняет нам, быть может, само по себе бесследное исчезновение отцовских бумаг. Доктор Джеймс Кук, издавший посмертные рукописи ее мужа, приводит в предисловии к своей книге несколько изумительно характерных случаев. Когда он во время гражданской войны находился в качестве военного врача на стрэтфордском мосту, защищая переход, то один из его людей, бывший помощник д-ра Холла, заметил ему, что в городе остались бумаги и книги доктора, и предложил ему отправиться на квартиру вдовы, чтобы рассмотреть его посмертные рукописи. Когда Кук познакомился с ними, то миссис Холл рассказала ему, что у нее хранятся еще другие книги, оставшиеся после смерти одного человека, который вместе с ее мужем занимался медицинской практикой, и что эти книги стоили много денег. Он ответил, что готов за них заплатить, если они ему понравятся. Когда она принесла бумаги, то оказалось, что они составляли как раз ту книгу, которую Кук снабдил потом предисловием. Здесь же было несколько других сочинений того же автора, приготовленных к печати. Так как Кук знал хорошо почерк мистера Холла, то он заметил ей, что по крайней мере одна из этих книг написана ее мужем, указывая на сходство почерка. Она не соглашалась; он настаивал на своем. Наконец, он понял, что она оскорблена его предположением и поспешил ей вручить требуемую сумму.

Это странное место во вступлении доказывает наглядно, что Сусанна не знала даже почерка собственного мужа, не знала, что тетради с его заметками не имеют ровно ничего общего с купленными книгами. Она, по-видимому, не умела читать писанные буквы. Она, которая жила в довольстве и даже в роскоши, обнаруживала так мало умственных интересов, что нисколько не ценила посмертных бумаг супруга и была готова продать их при первом удобном случае за бесценок. Отсюда мы можем сделать верное заключение относительно того, как она обращалась с печатными трудами и уцелевшими рукописями отца. Она их, может быть, и не сожгла, но могла их просто выбросить или продать, как макулатурные листы.

Если далее принять во внимание, что Сусанна стояла как по взглядам, так и по образованию гораздо выше матери, то мог ли Шекспир рассчитывать в это время на сочувствие со стороны своей уже довольно престарелой жены? Она интересовалась, по всей вероятности, больше проповедями, чем театральными пьесами. Она раскрывала перед странствующими пуританскими священниками не только двери своего дома, но также свое сердце. У нас существуют на то достоверные свидетельства. В 1614 г. Шекспир провел часть зимы в Лондоне. Дошедшие до нас письма его двоюродного брата, городского клерка Томаса Грина, доказывают, что поэт находился в Лондоне 16-го ноября и 23-го декабря, а следовательно, по всей вероятности, весь этот промежуток времени вплоть до рождества. Это зимнее пребывание Шекспира в столице имеет для нас двоякий интерес. Мы узнаем, с одной стороны, какие услуги он оказал своим согражданам (как опытный делец он был ревностным защитником их интересов перед лендлордами). Мы видим, с другой стороны, как воспользовалась его семья этим отсутствием своей главы. Из городского бюджета явствует, что она приютила в это время бродячего миссионера-пуританина. По старому обычаю, заведенному в городе, магистрат послал ему кварту хереса и такое же количество красного вина.

Это очень характерный случай.

Семья Шекспира гостеприимно принимает в то самое время, когда он совершает деловую поездку, в его доме представителя того религиозного направления, которое он сам справедливо считал своим личным врагом. По всей вероятности, семья Шекспира не видала на сцене ни одной из его пьес. Едва ли она читала их в существовавших тогда воровских изданиях.

Когда автор этой книги посетил в октябре 1895 г. дом Анны Гесве в Шоттери, сохранившийся в том же виде, хотя крыша опустилась и покоробилась, он там встретил древнюю старушку, последнюю представительницу фамилии Гесве. Она сидела на стуле у очага против «the courtship bench», той скамьи, где, по преданию, обыкновенно сидели влюбленные. Перед ней лежала раскрытая фамильная библия. Она указала с гордостью на длинный ряд имен отдельных представителей семейства Гесве, занесенных сюда в продолжение многих столетий. Эта библия являлась, таким образом, чем-то вроде родословной. Вся комната была наполнена разнообразными портретами Вильяма Шекспира, Анны Гесве, знаменитых актеров, изображавших героев пьес, поклонников великого поэта, а также всевозможными предметами, напоминавшими о нем, равно как фотографическими снимками с разных вещей, оставшихся будто бы после него.

Старуха, жившая в этом мире в большинстве случаев малоценных сокровищ, доставлявших ей необходимое пропитание, объясняла значение каждого отдельного предмета. Однако на осторожный вопрос, читала ли она сама хоть что-нибудь о Шекспире, в воспоминаниях о котором она постоянно жила, она ответила немного удивленно: «Читала ли я что-нибудь о нем? О нет! Я читаю только библию!»

Если же эта последняя представительница фамилии Гесве ровно ничего не читала о В. Шекспире, то едва ли можно сомневаться, что Анна Гесве, которая была еще менее образованна, которой современный культ Шекспира совсем не коснулся, также ничего не читала о нем. Если, таким образом, собственная семья Шекспира не была способна оценить поэта, то опять нет ничего удивительного, что высокомерные стрэтфордские буржуа не желали его признавать, несмотря на его богатство и всеми признанную любезность, полноправным гражданином.

Хотя Шекспир был самый богатый человек в городе, он не исполнял ни одной коммунальной должности за время своего пребывания в Стратфорде.

Немного было людей в этом небольшом городке, с которыми он мог бы сойтись. Чаще всего упоминается из его стрэтфордских знакомых казначей графа Амвросия Уоррика, Джон Комб. Он пользовался довольно плохой репутацией в качестве сборника податей. Он считался ростовщиком. По-видимому, молва о нем была хуже его самого. Судя по его завещанию, он был филантроп. Иначе знакомство с ним было бы недостойно Шекспира. Предание гласит, что оба видались часто не только у себя на дому, но проводили также вечера вместе в трактире против «Ньюплейса». Эта гостиница получила затем название «Сокол» и существует до сих пор. Вот здесь сидел за громадным столом, за стаканом вина гениальный человек, занесенный житейскими волнами в захолустную деревушку, и играл в кости с деревенским игроком весьма сомнительной репутации. Предание рассказывает дальше, что Шекспир доставлял себе скромное развлечение, слагая для своих знакомых сатирические эпитафии. Так написал он, между прочим, саркастическое надгробное стихотворение, в котором воспел Джона Комба как ростовщика-эксплуататора. Эта эпитафия цитируется часто в различных версиях. Однако достоверно известно, что она была уже в 1608 г. напечатана вместе со всеми вариантами и приписана Шекспиру.

Джон Комб, скончавшийся в 1614 г., отказал в своем завещании Шекспиру 5 фунтов. Это был самый выдающийся из его стратфордских знакомых. Мы можем, таким образом, получить некоторое представление о других.

Шекспир проводил большую часть времени, вероятно, в общении с природой.

Самые мудрые и глубокомысленные слова в повести Вольтера «Кандид» — те, которыми она заканчивается: «Il faut cultiver son jardin». В конце этого рассказа Кандид и его друзья встречают турецкого философа, который относится совершенно равнодушно к тому, что происходит в Константинополе, хозяйничает на своем огороде и появляется в городе только тогда, когда продает плоды своего сада. Миросозерцание этого турецкого философа производит глубокое впечатление на героя вольтеровой повести, испытавшего все превратности судьбы. На последующих страницах книги постоянно повторяются эти слова «Je sais, qu'il faut cultiver notre jardin» — «Вы правы, — замечает одно из действующих лиц. — Будем работать, не размышляя. Это единственное средство выносить бремя жизни». И когда Панглос повторяет в последний раз свое рассуждение о том, как все в этом лучшем из всех возможных миров чудесно устроено и предусмотрено, то Кандид заключает повесть словами: «Совершенно справедливо. Но необходимо возделывать свой огород». Вот эта мысль звучала отныне скорбной и жалостной мелодией в душе Шекспира.

Оба сада, принадлежавшие поэту, простирались от «Ньюплейса» до реки Эвон. Единственный недостаток большого сада заключался в том, что он соединялся с главным поместьем лишь узкой полосой. Их разъединяли два маленьких имения, лежавших близ Chapel Lane. Между тем как меньший сад предназначался, вероятно, исключительно для цветников, больший называется обыкновенно фруктовым: он служил для разведения прибыльных фруктовых сортов. Уоррикшир славился своими яблоками. Теперь сам Шекспир мог заняться тем искусством, которому Поликсен обучал Пердиту в недавно написанной пьесе «Зимняя сказка», т. е. искусству улучшать при помощи прививки фруктовые деревья. Теперь он мог на манер садовника в давно созданной драме о Ричарде II приказать своему помощнику подвязать абрикосовые деревья и подпереть ветки, сгибавшиеся под тяжестью плодов. Он посадил собственноручно знаменитое шелковичное дерево, которое стояло в этом саду до 1756 г., когда тогдашний владелец «Ньюплейса», некий пастор Френсис Хестрел, возмущенный громадным наплывом путешественников, желавших посмотреть на это дерево, приказал его срубить. Из него были сделаны часть мебели, множество ящиков, шкатулок и разнообразных мелких вещиц, как это известно каждому посетителю Стрэтфорда. В 1744 г. актер Гаррик, вновь ожививший интерес к Шекспиру, сидел под сенью этого дерева. Когда он в 1769 г. был избран в почетные граждане города Стрэтфорда, ему поднесли диплом в футляре, сделанном из этого шелковичного дерева. А когда он в этом же самом году, в день юбилея Шекспира, спел песенку под заглавием «Shakspeares Mulberry-Tree», он в руке держал бокал, сделанный из того же самого дерева.

Именно при жизни Шекспира были сделаны первые серьезные попытки ввести в Стрэтфорде шелководство, и это обстоятельство находилось, быть может, в связи с предпринятым им самим разведением шелковичных деревьев.

Теперь «Ньюплейс» не похож даже на развалину. Осталось только место, где некогда стоял дом. Сохранился только колодец во дворе, весь увитый плющом; над ним свешиваются гирлянды из того же плюща. Фундамент внешней стены, покрытый землей и дерном, является как бы валом, обращенным к улице. Но сады уцелели. Больший из них так же красив и просторен, как во времена Шекспира. Если вы прогуляетесь в осенний день под тенью этих высоких деревьев, которые начинают лишь осенью поздно желтеть, то вы почувствуете, как над садом царит какое-то особенное настроение. Это одно из тех мест, от которых трудно оторваться. И вы невольно представляете себе серьезную, стройную фигуру Шекспира, в темно-красном костюме с большим белым воротником, в черном плаще без рукавов. Вы видите, как он здесь совершает свою прогулку, как он подвязывает ветки или обрезает слишком роскошно распустившиеся побеги. Он делает это той же самой рукой, которая написала столько непонятых и неоцененных, столько гениальных произведений. На его пальце сверкает в лучах солнца тот же самый массивный, простой золотой перстень с инициалами W. S., который сохранился до наших дней.

Многочисленные портреты Шекспира, а также найденная в Германии маска, снятая будто бы с покойника, являются несомненно подложными. Только плохая гравюра Droeshout'а, украшающая первое издание in-folio, и портрет поэта, довольно плохо отделанный на основании упомянутой маски красками голландцем Гергартом Ионсоном и хранящийся на хорах храма Св. Троицы, могут считаться подлинными. Однако следует прибавить, что восемь лет тому назад в Стрэтфорде нашли картину, которую принято считать оригиналом для гравюры Droeshout'а; но в ту минуту, когда пишется эта книга, подлинность этой картины еще не доказана. Это единственный удачный портрет Шекспира, объясняющий гравюру Droeshout'а и позволяющий нам понять популярность этой последней.

Эта голова со здоровыми красными, пухлыми губами, тонкими темными усами, высоким красивым лбом, обрамленным прекрасными рыжеватыми волосами, — эта голова невольно привлекает вас. В ней столько выразительности. Именно таким должен был быть Шекспир.

Если же окажется, что и этот портрет просто подлог, совершенный на основании работы Droeshout'а, он тем не менее не лишен художественной и психологической ценности, не в пример остальным портретам Шекспира, нам известным. Здесь поэт является именно таким, каким мы себе его представляем в этот период его жизни, когда он разговаривает с обывателями Стрэтфорда или возделывает свой огород.

9 июля 1614 г. небольшой городок, в котором теперь жил Шекспир, был потрясен большим несчастьем. Страшный пожар истребил не менее 54 домов с амбарами и конюшнями. Бедные жители покрывали, вопреки запрещению, свои дома соломенными крышами, и огонь находил поэтому обильную пищу. Вероятно, Шекспир, дом которого уцелел, сделал как человек состоятельный все, чтобы только помочь общему горю.

В марте 1612 г. Шекспир купил в компании с виноторговцем В. Джонсоном, неким Джексоном и своим другом, известным актером Дж. Геминджем, впоследствии одним из издателей его драм, дом в Лондоне. Над одной из прикрепленных к акту продажи печатью (документ этот хранится в Британском музее) виднеется собственноручная подпись Шекспира, хотя имя его написано в самой бумаге по другому правописанию. Для заключения этого договора ему пришлось, вероятно, несколько раз съездить в Лондон. Однако не следует думать, что покупка этого дома была причиной того, что Шекспир прожил в 1614 г. несколько времени в Лондоне. Тогда он исполнял поручение своих сограждан. В продолжение нескольких столетий сельское дворянство стремилось освободиться от необходимости совместного с общинами владения пахотной и луговой землей. Дворяне захватывали все, что только могли. Они отгораживали луга и парки, выделяя их таким образом из прежней общинной земли. Вследствие этого сельское сословие беднело, а помещики поднимали произвольно цены на мясо и шерсть. Совершенно естественно, что деревенское население старалось по мере возможности препятствовать подобным захватам. В 1614 г. это движение захватило родной городок Шекспира. Была сделана попытка перевести на частное владение общинные луга Старого Стрэтфорда и Уэлкомба. Что Шекспир был против этих захватов и горячо протестовал, видно из одного его замечания, опубликованного Филипсом. По словам двоюродного брата поэта, Т. Грина, Шекспир заявил ему однажды, что не желает допустить захвата Уэлкомба. Мы видели также, что он 28-го октября 1614 г. вступил как от своего имени, так и от имени двоюродного брата в переговоры с неким В. Реплингемом из Грейт-Харборо, ревностным защитником проекта захватов: он обязался возместить им все убытки, могущие произойти для них от осуществления этого проекта. Кроме того, к Шекспиру обратились с просьбой заступиться за интересы стрэтфордской) населения.

Городской совет послал Томаса Грина в Лондон с поручением: просить Шекспира похлопотать за стрэтфордских жителей, находившихся после пожара и без того в стесненных обстоятельствах. Шекспиру удалось оправдать возложенные на него надежды. Из одного письма, отправленного 17 ноября 1614. Т. Грином на имя городского совета, видно, что Шекспир получил утешительные известия. Как он, так и зять его, доктор Холл, выразили в конце концов убеждение, что опасный план вовсе не осуществится. Они не ошиблись. Правительство, которому стрэтфордские горожане подали свое прошение, положило в 1618 г. конец политике захватов и издало указ уничтожить все подготовительные работы.

1615 год прошел для Шекспира, по-видимому, без особенных событий, в деревенской тишине и глуши, о которых он так искренне мечтал.

Он чувствовал себя в январе 1615 г., по всей вероятности, плохо, потому что в завещании, написанном 25 марта, раньше значился январь. По-видимому, он затем поправился и оставил на время мысль о завещании. 20 февраля 1616 г. произошло последнее важное событие в жизни Шекспира. Он праздновал в этот день свадьбу своей младшей дочери Юдифи. Она была уже не первой молодости, ей шел 31 год. Она не делала блестящей партии. Жених ее был хозяин винного погребка, Томас Куини, сын вышеупомянутого Ричарда Куини, который 18 лет тому назад просил «своего дорогого земляка В. Шекспира одолжить ему 30 фунтов». Т. Куини был на 4 года моложе невесты, так что совет герцога в «Двенадцатой ночи» (пусть девушка выбирает мужа, который старше ее) не был исполнен при свадьбе дочери, как он не был исполнен при бракосочетании отца. Трудно предположить, чтобы виноторговец в таком небольшом городке, как Стрэтфорд, был богачом. Он едва ли обладал таким образованием, чтобы доставить Шекспиру удовольствие своим обществом.

Последняя свадьба, на которой присутствовал поэт, была сказочная, царственная свадьба Фердинанда и Миранды. Разница между этой свадьбой и свадьбой его дочери с виноторговцем была в достаточной степени ощутительна. То была проза после поэзии!

Было высказано предположение, что Бен Джонсон и Дрейтон приехали ради этого праздника из Лондона в Стрэтфорд. Но ничего достоверного на этот счет нам не известно. Единственным основанием для подобного предположения служит заметка стрэтфордского пастора, Дж. Уорда, записанная им 50 лет спустя: «Произошло веселое свидание между Шекспиром, Дрейтоном и Беном Джонсоном. Они выпили при этом слишком много, вследствие чего Шекспир заболел лихорадкой и умер».

Пастор не говорит, что упомянутое свидание произошло по поводу свадьбы, но это возможно. Дрейтон был родом из Уоррикшира и имел близ Стрэтфорда интимных друзей. Бен Джонсон получил приглашение, может быть, в благодарность за то, что он раньше просил Шекспира крестить одного из его детей. Эльце высказывает очень вероятное предположение, что зять угощал гостей вином, и что серебряная с позолотой чаша, завещанная поэтом Юдифи, играла весьма видную роль во время этого торжества. Как наивен, однако, пастор, приводя болезнь Шекспира, которую он называет лихорадкой, в связь с предшествовавшей попойкой!

В Стрэтфорде еще в середине XVIII в. существовало предание, что Шекспир любил выпить. Многочисленные изображения дикой яблони сохранили легенду о том, как он однажды в молодости пропутешествовал в Бедфорд на том основании, что там нетрудно было отыскать хороших собутыльников. Он выпил так изрядно, что должен был на обратном пути прилечь и выспаться под дикой яблоней. Вот этот рассказ и послужил, вероятно, основанием для той истории, которую пришлось потом услышать пастору Уорду. Достоверен лишь тот факт, что Шекспир вскоре после свадьбы захворал. Он заболел, по-видимому, тифозной лихорадкой.

Стрэтфорд расположен на сырой равнине. Он служил тогда настоящим рассадником тифа. На улицах грязь лежала кучами. Филипс опубликовал ряд предостережений стрэтфордской администрации и ряд приговоров к штрафу за грязное содержание улицы. Те же меры принимались еще в середине XVIII в. Если существует пробел в этих постановлениях как раз относительно интересующего нас времени, то только потому, что документы, касающиеся 1605—1646 года, исчезли. Но еще в 1668 г., в дни шекспировского юбилея, актер Гаррик, встреченный в Стрэтфорде с такими почестями, называл этот город «самым грязным, невзрачным и неприглядным заштатным городком во всей Великобритании». Улица Chapel Lane, на которой стоял дом Шекспира, была к тому же одной из самых нездоровых во всем городе. Там почти не было домов, стояли только амбары и конюшни. Посередине улицы в открытой канаве текла мутная, грязная вода. Неудивительно, что в Стрэтфорде вечно свирепствовали всевозможные инфекционные болезни. В то время о гигиене не существовало никакого представления. Против тифа не было никаких средств. По крайней мере, зять Шекспира, лечивший, по всей вероятности, больного, не знал никакою средства. Это видно из его бюллетеней. 25 марта Шекспир составил свое завещание. Этот документ сохранился. Он приложен в виде факсимиле к XXIV тому сборника статей, изданных немецким шекспировским обществом. Что Шекспир чувствовал себя плохо, видно из того, что он диктовал завещание, и что три подписи, сделанные им на документе, написаны дрожащей рукой. Пространное завещание назначало Сусанну главной наследницей, отказывало дочери Юдифи 150 фунтов и по прошествии трех лет еще 150 фунтов, с соблюдением некоторых условий. Таковы главные пункты. Затем Шекспир не забыл также своей сестры. Он завещал ей 20 фунтов и все платья, а каждому из ее сыновей по пяти фунтов. Имена этих сыновей тут же перечисляются, хотя Шекспир никак не мог вспомнить имени второю. Все серебро он назначал своей внучке Елизавете Холл, 10 фунтов — бедным родного города. Нескольким добрым стрэтфордским гражданам, среди них тем, которые свидетельствовали завещание, а среди этих последних тому Гамлету Садлеру, именем которого он некогда окрестил своего сына, Шекспир завещал каждому 26 шиллингов и 8 пенсов. На эти деньги они должны были купить перстень на память о покойнике. Такую же сумму завещал Шекспир, в строчке, вписанной им впоследствии в текст завещания, трем актерам той группы, к которой он сам некогда принадлежал. Он называет Джона Геминджа, Ричарда Бербеджа и Генри Конделла своими товарищами. Как известно, потомство обязано первому и последнему древнейшим изданием in-folio. Оно содержит 19 пьес, которые иначе исчезли бы бесследно. Последующие пункты завещания имеют для нас особенный психологический интерес. Здесь, во-первых, поражает тот факт, что Шекспир, диктуя свою последнюю волю, совершенно, по-видимому, забыл о своей жене. Только когда ему прочитали завещание, он вспомнил, что следовало бы упомянуть также ее имя. Он вставил поэтому в конце завещания следующие слова: «Моей супруге я завещаю ту кровать, которая окажется по достоинству второй, а также все белье». Ничтожество этого подарка становится особенно поразительным, если вспомнить, как богато наделил свою жену тесть Шекспира. Очень поучительно и характерно для того времени то обстоятельство, что в завещании не упоминается семья миссис Шекспир. Имя Гесве в нем ни разу не встречается, хотя оно попадается довольно часто в завещаниях, составленных потомками поэта, например, в завещании Т. Наша, женившегося на дочери Сусанны, Елизавете, а также в завещании этой последней, по второму мужу — леди Барнард. Отношения Шекспира к семейству жены были, следовательно, натянутые. Затем завещание поражает тем, что Шекспир ничего не говорит в нем о своей прежней сценической деятельности и ни словом не упоминает о своих трудах, о своих бумагах, о своих книгах. Это равнодушное отношение к своей поэтической славе гармонирует как нельзя лучше с тем презрением к мнению потомства, которое мы в нем подметили. Наконец, характерен тот факт, что нет ни одного писателя или поэта среди тех лиц, которым он завещал деньги на покупку перстня на память о нем. Шекспир не считал себя, по-видимому, в долгу у своих коллег-литераторов и не питал к ним чувства благодарности. И это молчание согласуется превосходно с тем презрением, которым он осыпал поэтов, когда выводил их в своих пьесах. Конечно, Шекспир был не прочь выпить со своим старым завистником и другом Беном Джонсоном, но он не питал никакой нежности ни к нему, ни к кому бы то ни было из других современных драматургов или лириков. Он жил с ними, как выражается Байрон о Чайльд-Гарольде, но не был из их числа. Шекспир проболел еще 4 недели и скончался 23 апреля. Накануне ему исполнилось (кажется) 52 года. Он умер в том же возрасте, как Мольер и Наполеон. Он успел за это время выполнить свою жизненную задачу. Его жизнь началась, как шумный бурный поток, и закончилась тихой сменой дней, однообразной, как падение дождевых капель. Еще раньше 1623 г. родственники воздвигли ему памятник в стрэтфордской церкви. Под бюстом красуется надпись, составленная, вероятно, доктором Холлом. В первых двух стихах на латинском языке, построенных довольно плохо, Шекспир сравнивается с Нестором по уму, с Сократом — по гению, с Вергилием — по художественному таланту.1

Нетрудно было бы придумать более меткую надпись.

Примечания

1.

Iudicio Pylium, genio Socratem, arte Maronem
Terra tegit; populus moeret; Olympus habet.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница