Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Глава 3. «Гамлет»

Британия оставалась под правлением Рима вплоть до 410 г., когда последние римские легионы покинули остров. В западные провинции империи ворвались германские племена, и Рим больше не мог снабжать свои гарнизоны в Британии.

Еще до конца века языческие германские племена — юты, саксы и англы — переправились с нынешнего немецкого и датского побережья Северного моря и вторглись на южное и восточное побережье Британии. В течение двух веков они воевали с кельтами, и мало-помалу Британия — остров, где правили такие легендарные короли, как Лир, и полуисторические личности вроде Цимбелина — превращалась в Англию англосаксов.

Однако весь остров так и не стал английским. Северная треть острова, которую сейчас называют Шотландией, во многом сохранила изначальный кельтский дух, несмотря на проникновение южной культуры. Западный полуостров Уэльс также оставался кельтским и практически сохранял независимость вплоть до XIII в.

К 600 г. Англия почти достигла своих современных границ, и следующие четыре с половиной столетия — вплоть до пресловутого 1066 г., когда остров захватили норманны, переправившиеся через Ла-Манш, — считаются периодом Англии англосаксов.

Концу этого периода посвящены две пьесы Шекспира, однако их действие происходит не в самой Англии, а в других странах, непосредственно граничащих с ней.

События, описанные в этих пьесах, в основном выдуманы, и все же в одной из них гораздо меньше исторических фактов. Именно ее мы и рассмотрим первой.

Эта пьеса — «Гамлет»; как ни странно, именно она стала самым известным и популярным творением Шекспира. Ее полное название — «Трагедия о Гамлете, принце Датском». В пьесе Дания изображена сильной и воинственной империей.

Нам, знающим современную Данию как тихую цивилизованную маленькую страну, занятую своими делами, не доставляющую хлопот соседям и сумевшую создать здоровое, стабильное и миролюбивое общество, это кажется странным.

И в самом деле, новейшая история Дании была в основном мирной. Эта страна участвовала в Наполеоновских войнах, сражалась с Пруссией и Австрией в 1864 г. и была оккупирована Германией в 1940 г., однако каждый раз Дания только оборонялась. Иными словами, она была не участницей войн, а их жертвой.

Последний раз Дания участвовала в войне по собственной инициативе в 1700 г., выступив в роли агрессора. Тогда король Фредерик IV, унаследовавший трон всего год назад, присоединился к Польше и России, воевавшим против Швеции. Швецией правил полусумасшедший военный гений, восемнадцатилетний Карл XII. Карл нанес молниеносный удар, и через несколько месяцев потерпевшая сокрушительное поражение Дания запросила мира. С тех пор она больше не дерзала нападать на соседей.

Но Шекспир писал «Гамлета» в 1600 или 1601 г., когда Дания еще оставалась империей. Ее королем в то время был Кристиан IV, управлявший из Копенгагена не только своей страной, но также несколькими германскими герцогствами к югу от Дании, всей Норвегией, частью земель нынешней южной Швеции и полярными островами Исландия и Гренландия. Незадолго до того Дании принадлежала и вся Швеция; Швеция стала полностью независимой только в 1523 г.

Однако в «Гамлете» описана не Дания времен Шекспира, а намного более древняя, грозная, кровавая и агрессивная.

Впервые в истории Европы Дания появляется около 800 г. н. э.; тогда она вместе с Норвегией служила базой для викингов, наводивших ужас на жителей Британских островов и франкских королевств, расположенных на континенте.

Примерно в 950 г. Дания начала постепенно принимать христианство, но черствые сердца викингов смягчились далеко не сразу. Агрессивность у этого народа была в крови и выражалась не только в подвигах пиратов. Один из великих датских королей, Свен I (прозванный Вилобородым за форму бороды), подчинил себе Норвегию, сломил сопротивление Швеции и вторгся в Англию. Свен умер вскоре после вторжения, но при его сыне Кнуде (Кануте) Датская империя достигла пика своего могущества. С 1014 по 1035 г. Кнуд владел всей Северной Европой.

После смерти Кнуда Англия отделилась (хотя некоторое время этой страной продолжали править его сыновья), но Дания продолжала свою экспансионистскую политику в других направлениях.

История Дании, Норвегии и Швеции периода викингов, предшествовавшего правлению Свена, скрывается во тьме. Об этом времени нет достоверных источников, остались только легенды, в которых трудно отыскать зерно истины, а когда оно все же попадается, его невозможно отделить от плевел.

Легенды об этом времени собраны в книге, написанной около 1200 г. датским ученым Саксоном Грамматиком, который довел историю Дании до 1186 г. Это датский аналог сочинения Джеффри Монмутского «История королей Британии»; там приводятся сведения примерно о шестидесяти легендарных датских королях, причем некоторые из них — боги норвежской мифологии.

Среди легенд, собранных Саксоном Грамматиком, есть одна чрезвычайно кровавая, рассказывающая о принце по имени Амлет. В ней говорится об убитом отце, узурпаторе дяде и о том, как Амлет притворялся безумным, готовя план мести, который он успешно претворил в жизнь.

Нет и намека на то, что все это было в действительности; возможно, нечто подобное когда-то произошло во владениях викингов и сохранилось в туманных преданиях. Однако Саксон Грамматик описывал события, непосредственно предшествовавшие величайшему периоду датской истории, и его вариант старой сказки волей-неволей проникся духом Датской империи времен Кнуда.

Как бы там ни было, эта легенда пережила века и нашла свое высшее воплощение в шекспировском «Гамлете». В пьесе продолжает чувствоваться державная атмосфера; хотя в «Гамлете» нет ни одного исторического лица или события, сравнительный анализ действительных событий XI в. позволяет сделать вывод, что действие «Гамлета» происходит около 1050 г.

«Кто здесь?»

Пьеса начинается на крепостной площадке мрачного замка, и с первого мгновения ощущается его гнетущая атмосфера. Навстречу друг другу идут двое часовых, они нервничают и полны подозрений. Один из них, по имени Бернардо, при звуке шагов тут же напрягается и восклицает:

Кто здесь?

      Акт I, сцена 1, строка 1 (перевод М. Лозинского)

Но другой часовой, которого зовут Франсиско (еще один пример пристрастия Шекспира к итальянским и римским именам даже в тех случаях, когда это абсолютно неприемлемо), не менее подозрителен. Он требует:

Нет, сам ответь мне; стой и объявись.

      Акт I, сцена 1, строка 2

Это замок короля Дании, расположенный в Эльсиноре. Этот город, который сами датчане называют Хельсингер, находится в северо-восточном углу острова Шеллан (в английской транскрипции — Зеландия).

Зеландия — остров вполне приличного размера, равный по площади штатам Род-Айленд и Делавэр, вместе взятым. Он находится в Балтийском море между континентальной Данией и Швецией. Эльсинор расположен в той части, которая ближе к Швеции. От шведского города Хельсингборга его отделяет пролив шириной всего в 3 мили (4,8 км).

Остров Зеландия — сердце Дании, несмотря на то что часть страны находится на континенте. На этом острове живет четвертая часть датчан; нынешняя столица (и крупнейший город) Дании Копенгаген также расположена здесь. Копенгаген стоит на восточном побережье Зеландии, в 25 милях (40 км) к югу от Эльсинора, это самая восточная точка Дании. Лишь 15 миль (24 км) водного пространства отделяют его от крупного шведского города Мальме.

Может показаться странным, что столица Дании находится на восточной границе государства; обычно (но не всегда) столица располагается в центре страны. Впрочем, это условие соблюдают в момент основания города, и по традиции столица продолжает оставаться на прежнем месте даже в том случае, если исторические условия меняются коренным образом. (Когда в 1800 г. американской столицей стал Вашингтон, округ Колумбия, он располагался в центре первоначальных тринадцати штатов, но теперь Соединенные Штаты разрослись на запад, и Вашингтон тоже оказался на восточной окраине страны.)

Копенгаген стал столицей Дании примерно в 1170 г. (Кстати, это косвенным образом подтверждает правильность отнесения событий пьесы к 1050 г. Двор находится в Эльсиноре, потому что Копенгаген еще не стал столицей.) В то время и Эльсинор, и Копенгаген находились в центре страны, поскольку южная Швеция также принадлежала датчанам, поэтому остров Зеландия лежал между двумя частями континентальной Дании. На самом деле южная Швеция во времена Шекспира все еще принадлежала Дании, и так продолжалось до 1658 г., то есть спустя почти полвека после смерти Шекспира.

Похоже, что Шекспир описывал королевский замок по образцу Эльсинорского замка Кронборг. Однако тогда этот замок ни в коей мере не мог претендовать на древность. Он был построен лишь в 1580 г., всего за двадцать лет до написания «Гамлета», Фредериком II, отцом того датского короля, который правил в период работы драматурга над пьесой.

Этот замок сохранился по сей день. Шекспир прославил его на весь мир. Но на самом деле Кронборг стал местом действия «Гамлета» совершенно случайно.

«Как был король...»

Наступила полночь, дежурство Франсиско закончилось, и он уходит. К Бернардо присоединяется еще один часовой — Марцелл, который привел с собой друга Горацио. Все трое собираются в кружок и начинают о чем-то шептаться.

Причина нервозности выясняется сразу. Бернардо и Марцелл видели Призрак и пытаются убедить в этом скептика Горацио. Сделать это нетрудно, потому что едва они начали разговаривать, как Призрак появляется снова.

Очень важно понять, что во времена Шекспира люди относились к призракам совсем не так, как мы. Мы все знакомы с этой пьесой (даже если не читали или не видели ее сами, что маловероятно) и заранее знаем, что это привидение — тень отца Гамлета.

Но для елизаветинской публики все выглядело иначе. Призрак — это дух, который может принимать любую форму для разных целей. О привидении можно лишь сказать, что оно похоже на отца Гамлета, то есть решило принять его внешний облик. Кто это на самом деле, неизвестно.

Шекспир сразу дает это понять. Когда привидение приближается к троим мужчинам, Бернардо описывает его так:

Совсем такой, как был король покойный.

      Акт I, сцена 1, строка 41

Потом он подталкивает локтем Горацио, у которого отвисла челюсть, и говорит:

Похож на короля?

      Акт I, сцена 1, строка 43

Когда наконец к Горацио возвращается дар речи, он (самый ученый из троих) выражает ту же мысль, только более сложно:

Кто ты, что посягнул на этот час
И этот бранный и прекрасный облик,
В котором мертвый повелитель датчан
Ступал когда-то? Заклинаю, молви!

      Акт I, сцена 1, строки 46—49

В оригинале используется слово узурпировал, то есть присвоил что-то не по праву. Призрак — существо сверхъестественное, и по нормальным человеческим меркам ему тут не место. В этом смысле он не только «узурпировал» ночное время, но и внешность покойного короля. Похоже, Горацио считает, что это не призрак мертвого короля, а дух, который воспользовался его внешностью для каких-то своих целей. Фактически Горацио спрашивает духа, кто он такой на самом деле.

Если мы не поймем это с самого начала, то не поймем и всю пьесу.

«...С кичливым бился он норвежцем»

Призрак исчезает, не сказав ни слова, и трое мужчин, дрожа от страха, дивятся тому, как он похож на покойного короля. Горацио говорит:

Такой же самый был на нем доспех,
Когда с кичливым бился он норвежцем;
Вот так он хмурился, когда на льду
В свирепой схватке разгромил поляков.

      Акт I, сцена 1, строки 60—63

Норвегия действительно была частью Датской империи Свена и Кнуда; возникает соблазн видеть в подвигах, приписываемых покойному королю, отражение исторических завоеваний этих датчан.

Что же касается поляков, то как нация они сформировались в X в., при Мешко I, который правил с 960 по 992 г. При его преемнике Болеславе I, современнике Свена и Кнуда, Польша начала экспансию, завоевав восточную Померанию на южном берегу Балтийского моря. Напротив Померании находилась южная Швеция, в то время принадлежавшая Дании. Выходит, что тогда Польша и Дания были соседями.

После смерти Болеслава в 1025 г. стремление Польши к новым завоеваниям уменьшилось. В 1031 г. Кнуд отобрал у Польши восточную Померанию, так что упоминание о столкновении с поляками исторически достоверно.

Но почему «на льду»? Сражение поляков и датчан в восточной Померании происходило не на льду; можно предположить, что Шекспир слышал о такой битве, происшедшей где-то на Востоке. После смерти Кнуда Дания в течение нескольких поколений воевала с восточными язычниками (то есть как бы участвовала в Крестовом походе); спустя век эту задачу взяли на себя немцы. Около 1200 г. был создан рыцарский Тевтонский орден, который постепенно завоевал южное побережье Балтийского моря, вытесняя датчан. К 1237 г. они овладели территорией, на которой ныне находятся Эстония, Латвия и Литва.

Используя эти земли как плацдарм, орден планировал вторжение в Россию, которая в то время не смогла устоять перед непреодолимым натиском монголов. Свободным от прямого монгольского правления оставался только Новгород на северо-западе России (выплачивая монголам огромную дань); именно Новгород непосредственно граничил с новыми завоеваниями тевтонских рыцарей.

В то время Новгородом правил князь Александр. В 1240 г. он разбил шведов в битве на Неве (неподалеку от современного Санкт-Петербурга), за что получил прозвище Александр Невский. В апреле 1242 г. он встретил вторгшихся тевтонских рыцарей на тающем льду озера Пейпус (Чудского), по которому сейчас проходит граница между Россией и Эстонией. Лед не выдержал веса тяжеловооруженных немецких всадников, и их войско было уничтожено. Русские одержали громкую победу и положили конец экспансионистским устремлениям тевтонских рыцарей.

Следовательно, самое знаменитое сражение на льду состоялось не между датчанами и поляками, а между немцами и русскими, причем победу одержали в нем силы Востока, а не Запада. Однако отрывок, процитированный выше, вызывает в памяти именно битву на Чудском озере.

«Юный Фортинбрас...»

Горацио размышляет, не является ли визит Призрака зловещим предзнаменованием. Его можно понять. Старый король победил норвежцев (как сделали исторические Свен и Кнуд), однако Норвегия стремится вернуть себе независимость (что тоже верно с исторической точки зрения; после смерти Кнуда в 1035 г. это стремление действительно усилилось).

Горацио описывает нынешнюю ситуацию:

И вот, незрелой
Кипя отвагой, юный Фортинбрас
Набрал себе с норвежских побережий
Ватагу беззаконных удальцов
За корм и харч для некоего дела,
Где нужен зуб; и то не что иное, —
Так понято и нашею державой, —
Как отобрать с оружием в руках
Путем насилья сказанные земли,
Отцом его утраченные...

      Акт I, сцена 1, строки 95—104

Норвежского короля, которого разбил старый датский король, звали Фортинбрасом. Его сын, молодой Фортинбрас, пытается вернуть себе потерянные земли, что легче сделать после смерти короля датчан.

Однако норвежского короля по имени Фортинбрас в природе не существовало. Это имя французское, и означает оно «Крепкий в доспехах». У ранних скандинавских королей был обычай присваивать себе какое-нибудь отличительное прозвище. Например, Свена называли Вилобородым, а его отца Гарольда — Синезубым. Были еще и Эрик Кровавый Топор, Гарольд Гардрада («Суровый правитель») и так далее. От этого рукой подать до прозвища Крепкий в доспехах.

Однако история гласит, что Кнуд Датский отнял Норвегию у Олафа II. Олаф принял христианство и обратил в него всех норвежцев. В результате Олафа объявили святым, канонизировали его в 1164 г. и сделали небесным покровителем Норвегии. Но это не помогло ему одолеть Кнуда; в 1030 г. Олаф погиб, проиграв Кнуду битву.

Когда в 1035 г. Кнуд умер, сын Олафа действительно предпринял попытку вернуть себе Норвегию. Но этого сына звали Магнус.

«Могучий Юлий...»

Бернардо соглашается с таким объяснением появления Призрака. Оно сулит Дании близкую войну. Призрак нарочно принял этот облик, чтобы предсказать ее; ведь именно старый король завоевал эти страны.

Горацио подтверждает правоту Бернардо и приводит пример из истории:

В высоком Риме, городе побед,
В дни перед тем, как пал могучий Юлий,
Покинув гробы, в саванах, вдоль улиц
Визжали и гнусили мертвецы...

      Акт I, сцена 1, строки 113—116

Это ссылка на легенды о том, что якобы происходило в ночь накануне убийства Юлия Цезаря. Шекспир использовал эти легенды в пьесе «Юлий Цезарь», написанной за год до «Гамлета».

Но Горацио не ограничивается легендами. Он приводит астрономические данные, связанные с этим убийством:

...влажная звезда,
В чьей области Нептунова держава,
Болела тьмой, почти как в Судный день...

      Акт I, сцена 1, строки 118—120

Влажная звезда — луна, хотя она и не звезда, и не влажная. Однако в древности звездой называли любое небесное светило, а Шекспир, как обычно, придерживается воззрений древних, не принимая во внимание взгляды современных ему астрономов. Луна «влажная» не сама по себе, а потому, что она влияет на океан (Нептунову державу). Иными словами, потому, что она вызывает приливы.

Однако в ночь перед убийством Цезаря никакого лунного затмения не было.

«Трубач зари...»

Призрак тут же возвращается, и Горацио вновь заговаривает с ним, пытаясь убедить его раскрыть тайну, которая может оказаться роковой для Дании. Призрак хочет что-то ответить, но в это время раздается крик петуха, и привидение исчезает. Горацио говорит:

Я слышал, будто
Петух, трубач зари, своей высокой
И звонкой глоткой будит ото сна
Дневного бога, и при этом зове,
Будь то в воде, в огне, в земле иль в ветре,
Блуждающий на воле дух спешит
В свои пределы...

      Акт I, сцена 1, строки 149—155

Это широко распространенное суеверие; как все суеверия, оно сбывается только в особых случаях. Искусственное освещение улиц появилось только в новейшие времена, а до того ночью царила кромешная тьма. В этой тьме у людей разыгрывалось воображение; любое засохшее дерево превращалось в чудовище, а любая бесшумно пролетевшая сова — в привидение. Поскольку при дневном свете ничего подобного не происходило, возникло поверье, что духи и призраки исчезают с первым лучом солнца.

Механические часы также появились сравнительно недавно, так что по ночам время можно было определить лишь приблизительно. Приходилось делить ночь на три-четыре «стражи» (это слово действительно возникло в результате того, что сторожей оставляли «на часах» и каждый дежурил по очереди). Начало ночи называли первой стражей, середину — второй, конец — третьей, а затем наступало утро.

Конечно, люди с тревогой ждали наступления утра, особенно долгими зимними ночами, и радовались каждому знаку, предвещавшему его приближение. Хриплый крик петуха был именно таким знаком, потому что он возвещал скорый восход солнца. Когда в Библии заходит речь о Втором Пришествии, срок которого не известен никому на свете, там не зря упоминаются ночные сторожа: «Итак, бодрствуйте; ибо не знаете, когда придет хозяин дома, вечером или в полночь, или в пение петухов, или поутру» (Мк., 13: 35).

Если духи исчезают при свете дня, то петушиный крик является для них естественным сигналом. В такой ситуации это действительно имеет смысл.

Марцелл подливает масла в огонь, утверждая, то в канун Рождества петух поет всю ночь напролет, поэтому ни один дух не смеет покинуть свое убежище. Горацио, который является воплощением рационализма (он не говорит, что крик петуха является сигналом для отступления духов, а только утверждает, что слышал об этом), отвечает Марцеллу учтиво, но все же слегка посмеивается над его излишней доверчивостью:

Я это слышал и отчасти верю.

      Акт I, сцена 1, строка 165

Наконец наступает утро, и Горацио предлагает рассказать о случившемся принцу Гамлету. Если призрак принял обличье старого короля, необходимо сообщить об этом его сыну.

«Смерть нашего возлюбленного брата...»

После первого упоминания о заглавном герое пьесы действие перемещается в тронный зал, где восседают новый король и королева. Король сразу берет быка за рога:

Смерть нашего возлюбленного брата
Еще свежа...

      Акт I, сцена 2, строки 1—2

Выясняется, что старого короля тоже звали Гамлетом. Как в Норвегии, так и в Дании отца и сына зовут одинаково. Чтобы различать их, я называю покойного короля Гамлетом-старшим.

Ныне царствующего короля, сменившего Гамлета-старшего, зовут Клавдий. Шекспир намеренно выбрал для него римское аристократическое имя. (Во времена республики Клавдии были патрицианским родом, к которому принадлежало несколько первых императоров, в том числе четвертый. Именно при императоре Клавдии римляне завоевали Британию, и случилось это через несколько лет после смерти Цимбелина.)

У Саксона Грамматика указано, что нового короля звали Фенгом; наверно, Шекспир был прав, отказавшись от этого имени.

Из первых слов Клавдия становится ясно, что Гамлет-старший умер совсем недавно, а новый король приходится покойному братом. (В широком смысле слова братом можно назвать любого близкого родственника, друга или хорошего знакомого, но в данном случае речь явно идет о младшем брате покойного короля.)

Однако Шекспир обходит молчанием один очень важный вопрос: почему трон унаследовал именно младший брат, а не сын Гамлета-старшего. Мы привыкли к тому, что наследником покойного короля автоматически становится его старший сын, однако строгий порядок престолонаследия — не такое уж древнее изобретение, да и применяется он далеко не повсеместно. Здесь современную публику легко сбить с толку, отчего она может неправильно понять смысл пьесы.

Во многих частях света, а особенно в средневековой Европе, новым королем чаще всего становился близкий родственник умершего короля, но далеко не всегда это был старший сын покойного. Иногда выбор падал не на прямого потомка, а на старшего, более зрелого члена королевской семьи, искусного полководца и руководителя. В эпоху малой продолжительности жизни и насильственных смертей сын покойного короля часто был ребенком, неспособным управлять страной в варварский век. Поэтому куда более логично было сделать королем младшего брата покойного.

Конечно, когда юный принц достигнет зрелости, он, возможно, решит, что имеет больше прав на престол, и начнет борьбу за него. Король (дядя юного принца) прекрасно знает о такой возможности и может тем или иным способом устранить его — казнить, посадить в тюрьму или выслать из страны. Такое случалось достаточно часто, так что «злой дядя» стал отрицательным персонажем сказок и рыцарских романов, уступая по жестокости только «злой мачехе».

Елизаветинской публике это было хорошо известно. Истории Англии и Франции изобиловали войнами (в том числе гражданскими), связанными с престолонаследием. Выражение «злой дядя» эта публика тоже прекрасно понимала: король Иоанн Безземельный был злым дядей «законного короля», юного Артура Бретонского, а Ричард III — злым дядей «законного короля», юного Эдуарда V. Эти события Шекспир уже обессмертил в написанных ранее пьесах «Король Иоанн» и «Ричард III».

Понимала елизаветинская публика и другое: брат короля сумеет удержать трон только в том случае, если избавится от сына короля. Было ясно без слов, что принцу грозит смертельная опасность. Шекспиру объяснять это не требовалось; но, поскольку он этого не сделал, а времена изменились, современная публика может не разобраться в происходящем.

«Поэтому сестру и королеву...»

Обычно сын, не вступивший на престол, был очень молод: Артуру Бретонскому было двенадцать лет, а Эдуарду V — тринадцать. Но обойденный Гамлет — отнюдь не ребенок. Почему же тогда он не стал наследником отца? Прямого ответа на этот вопрос в пьесе нет; остается только догадываться. Клавдий продолжает свою речь:

Поэтому сестру и королеву,
Наследницу воинственной страны,
Мы, как бы с омраченным торжеством —
Одним смеясь, другим кручинясь оком,
Грустя на свадьбе, веселясь над гробом,
Уравновесив радость и унынье, —
В супруги взяли...

      Акт I, сцена 2, строки 8—14

Жена Гамлета-старшего Гертруда (мать принца Гамлета) вышла замуж за нового короля, в прошлом — своего деверя.

Это очень важно. Кто-то проявил государственную мудрость. Если порядок престолонаследия вызывает спор, трон можно получить, связав себя с предыдущим королем — особенно если этот король был популярен или успешно управлял государством. Новый король мог заявить, что он приемный сын старого правителя, или жениться на его дочери. Можно было жениться и на вдове покойного, если та была достаточно молода, чтобы произвести на свет наследника. (В то время множество женщин умирало от ранних и частых родов, поэтому жен короли меняли довольно часто, и королева, пережившая супруга, вполне могла быть намного моложе покойного.)

В истории, рассказанной Саксоном Грамматиком, брат-наследник женится на вдове брата-предшественника; во времена Саксона это было вполне обычным делом. Именно так поступил король Кнуд, события жизни которого положены в основу сюжета «Гамлета».

Когда в 1016 г. Кнуд стал королем Англии, он лишил трона юных сыновей местного короля Этельреда II. Чтобы придать этому видимость законности и заставить англичан примириться с тем, что их король — датчанин, он женился на Эмме, вдове Этельреда.

Нельзя сказать, что история Этельреда, Кнуда и Эммы оказала непосредственное влияние не только на Шекспира, но даже на Саксона Грамматика, однако в XI в. государственные дела вершили именно так. То, что нам кажется непристойным кровосмешением, во время написания пьесы выглядело совсем по-другому. Во всяком случае, елизаветинская публика, которой та эпоха была намного ближе, чем нам, смотрела на такие вещи иначе.

«...Норвежца»

Объявив (главным образом для сведения публики) о своем восшествии на престол и браке, король Клавдий переходит к государственным делам. Он отправляет в Норвегию двух послов, Корнелия и Вольтиманда, вручает им письмо, которое следует передать тамошнему королю, и говорит:

Мы просим этим
Письмом норвежца, дядю Фортинбраса,
Который, немощный, едва ль что слышал
О замыслах племянника, пресечь Его шаги...

      Акт I, сцена 2, строки 27—31

Любопытно, что ситуация в Норвегии сложилась точно так же, как и в самой Дании: Фортинбрасу-старшему наследовал его младший брат (безымянный), а в Дании трон достался младшему брату Гамлета-старшего Клавдию. В Норвегии отлучен от престолонаследия сын старшего брата, которого, как и отца, зовут Фортинбрасом; в Дании трон отобрали у сына старшего брата, которого, как и отца, зовут Гамлетом. Фортинбрас-младший затевает войну с угнетателями датчанами, но Гамлету-младшему предстоит сыграть совсем другую роль.

«...Твоему отцу»

Затем Клавдий обращается к Лаэрту, сыну влиятельного придворного (Лаэрт — имя греческое; согласно сказаниям, так звали отца Улисса (Одиссея). Король Клавдий знает, что у Лаэрта есть просьба, и заверяет, что юноша может ее изложить, не боясь отказа. Он говорит:

Не так родима сердцу голова,
Не так рука услужлива устам,
Как датский скипетр твоему отцу.

      Акт I, сцена 2, строки 47—49

Пылкая любовь Клавдия к отцу Лаэрта (как выясняется позже, его зовут Полоний) выглядит довольно странно. Причина ее в пьесе прямо не названа. В изображении Шекспира Полоний старый зануда, постоянно ошибающийся и дающий советы, которые ведут к катастрофе. Но тогда почему хитрый Клавдий так высоко его ценит?

Логично предположить, что Полоний оказал Клавдию большую услугу, о которой нам неизвестно; вероятно, он помог новому королю взойти на престол. Не Полоний ли уговорил вельмож высказаться в пользу брата, а не сына покойного короля? Или он убедил овдовевшую королеву выйти замуж за своего деверя? Остается только гадать.

Если то или другое верно, становится понятной причина острой антипатии, которую принц Гамлет испытывает к старому придворному; иначе эту антипатию объяснить нечем.

Видимо, елизаветинская публика, знакомая с дворцовыми интригами куда лучше нас, ни в каких объяснениях не нуждалась.

«Во Францию вернуться...»

Просьба Лаэрта проста. Он учится за границей. Как лояльный подданный, юноша прибыл на коронацию. Теперь коронация позади, и Лаэрт просит:

Мой государь,
Дозвольте мне во Францию вернуться...

      Акт I, сцена 2, строки 50—51

В эпоху позднего Средневековья Парижский университет считался лучшим учебным заведением Западной Европы; само собой разумеется, что именно там и должен был учиться Лаэрт. Однако ради соблюдения точности следует напомнить, что этот университет был основан не раньше 1150 г. — спустя целый век после предполагаемого времени действия «Гамлета». Впрочем, это мелочь: у Шекспира встречаются анахронизмы более поразительные.

«...Свой черный цвет...»

Король милостиво разрешает Лаэрту уехать, а затем обращается к человеку, который до сих пор мрачно хранил молчание и портил праздник траурным облачением.

Елизаветинской публике не требовалось объяснять, что король Клавдий и принц Гамлет враждуют; само существование первого представляет собой смертельную угрозу для второго. Они обращаются друг к другу с холодной и расчетливой вежливостью.

Королева разрывается между ними. Ее зовут Гертруда: имя это тевтонское и является производным от приведенного Саксоном Грамматиком имени Герута. Она приходится женой одному, матерью другому и любит обоих. Гертруда пытается наладить между ними дружеские отношения и говорит Гамлету:

Мой милый Гамлет, сбрось свой черный цвет,
Взгляни как друг на датского владыку.

      Акт I, сцена 2, строки 68—69

Современную публику поражает ее бестактность. Молодой Гамлет любил отца и оплакивает его память. После смерти отца прошло не так уж много времени; как можно уговаривать принца снять траур?

Конечно, умом Гертруда не блещет. Вся пьеса показывает, что она туповата, плохо ориентируется в происходящем и не думает о последствиях своих действий.

Но здесь дело не в этом. Королевский брак положил конец трауру; теперь сознательное напоминание о старом короле выглядит оскорблением. Гамлет — естественный противник такого престолонаследия, и, если принц продолжает носить траур, ясно, что он не испытывает радости при виде нового короля. Это равносильно откровенным притязаниям на трон. Это прекрасно понимают как Клавдий, так и елизаветинская публика (поднаторевшая в вопросах спорного престолонаследия).

Гертруда знает, что открытая враждебность закончится смертью либо мужа, либо сына, либо обоих, и именно поэтому уговаривает Гамлета снять траур.

«...Всех ближе к нашему престолу»

Гамлет отказывается снять траур, объясняя его глубокой скорбью по отцу и намекая на то, что никакого политического значения это не имеет.

Как можно догадаться, Клавдий этому не верит. Он присоединяется к просьбе Гертруды и даже предлагает племяннику взятку:

...о нас помысли
Как об отце; пусть не забудет мир,
Что ты всех ближе к нашему престолу...

      Акт I, сцена 2, строки 107—109

Иными словами, он обещает сделать Гамлета своим наследником. Если Гамлет не помешает Клавдию управлять королевством, он может рассчитывать на второй раунд. Но вот вопрос: можно ли верить Клавдию? Чуть позже Гамлет ясно дает понять, что лично он доверять дяде не собирается.

«...Для ученья в Виттенберг»

Король применяет политику кнута и пряника. Как и Лаэрт, Гамлет учился за границей. Но в отличие от Лаэрта ему не позволяют уехать. Клавдий говорит:

Что до твоей заботы
Вернуться для ученья в Виттенберг,
Она с желаньем нашим в расхожденье.
И я прошу тебя, склонись остаться
Здесь, в ласке и в утехе наших взоров...

      Акт I, сцена 2, строки 112—116

Запрет звучит как объяснение в любви, но это никого не вводит в заблуждение. За границей Гамлет, возможно, начнет интриговать, искать иностранных союзников и собирать войско. При дворе же он будет на глазах у подозрительного дяди и отчима и в пределах его досягаемости.

Учеба Гамлета в Виттенберге — еще больший анахронизм, чем учеба Лаэрта в Париже. Виттенберг — немецкий город, расположенный в 55 милях (88 км) к юго-западу от Берлина и в 300 с небольшим миль (около 500 км) к югу от Эльсинора. Виттенбергский университет, в котором якобы учился Гамлет, был основан лишь в 1502 г.

Этот город прославился в 1508 г., всего через шесть лет после основания университета, когда в него поступил молодой монах по имени Мартин Лютер. Именно в Виттенберге Лютер заложил основы учения, которое теперь называют лютеранством. Именно к дверям местного собора Лютер в 1517 г. прикрепил свой перечень девяноста пяти тем, предложенных им для диспута. Это положило начало протестантской Реформации.

Виттенбергский университет стал мозговым центром лютеранства. Понятно, почему Шекспир счел его подходящим местом для учебы Гамлета: во времена Шекспира Дания (как и вся остальная Скандинавия) стала лютеранской. Реформаты проникли в Данию в 1536 г., при короле Кристиане III, который оказывал им покровительство.

Кстати, этот эпизод позволяет лучше понять историю с престолонаследием. В конце концов, принц Гамлет не слишком молод для того, чтобы стать королем; кроме того (как позже дважды указывается в пьесе), его любит народ. Почему же его обошли?

Ответ напрашивается сам собой: тогда Гамлета не было в Эльси-норе; вопрос о престолонаследии решался в его отсутствие. Как вскоре выясняется, Гамлет-старший умер внезапно и неожиданно; в то время Гамлет-младший был в Виттенберге. Можно не сомневаться, что Клавдий сделал все, чтобы новость о смерти отца дошла до принца как можно позже; лишь после этого Гамлет сумел вернуться в Эльсинор.

Все это заняло много времени; когда Гамлет приехал, выяснилось, что вопрос о престолонаследии уже решен.

«Гиперион по сравнению с сатиром»

Королева присоединяется к просьбе короля и молит Гамлета остаться при дворе. Гамлет не испытывает иллюзий: если не остаться добровольно, его задержат силой. Поэтому он холодно и формально соглашается; благодарность короля выражена столь преувеличенно, что граничит с сарказмом.

Двор уходит, Гамлет остается один и дает волю гневу. По его мнению, новый король в подметки не годится старому. Сравнивая обоих, он говорит:

Такой достойнейший король! Сравнить их —

      Феб и сатир. Акт I, сцена 2, строки 139—140

Гиперион — это титан и бог солнца, а сатир — лесной дух плодородия с рогами, копытами и козлиным задом. Сатир упоминается здесь потому, что самым главным качеством сатира, согласно мифам, была его ненасытная похоть (вполне уместная для духа плодородия).

Как можно догадаться, тут Гамлет необъективен. Он терпеть не может Клавдия и не видит в нем ничего хорошего, однако тот Клавдий, который описан в пьесе, не заслуживает столь уничижительной оценки. Если мы согласимся с точкой зрения Гамлета, пьеса многое потеряет.

«Как Ниобея, вся в слезах...»

Но Гамлет зол и на мать. Казалось, она любила отца и искренне оплакивала его смерть:

...шла за гробом,
Как Ниобея, вся в слезах, она...

      Акт I, сцена 2, строки 148—149

Ниобея (Ниоба) — одна из самых трагических героинь греческих мифов. У Ниобы было шесть сыновей и шесть дочерей, поэтому она свысока смотрела на богиню Латону (Лето), которая родила только одного сына и одну дочь. Однако детьми Латоны были ни много ни мало бог Аполлон и богиня Артемида. Они отомстили за унижение матери, убив всех сыновей и дочерей Ниобы своими волшебными стрелами. Ниоба оплакивала смерть детей до тех пор, пока боги из сочувствия не превратили ее в камень — камень, из которого вечно сочится вода.

«А через месяц...»

Гамлета сердит то, что мать снова вышла замуж, и его можно понять. Большинство детей считает вступление одного из родителей в повторный брак предательством по отношению к покойному супругу или супруге. Не стоит доверять словам Гамлета о том, что новый муж матери не идет ни в какое сравнение со старым. Вполне возможно, что сохранившая если не молодость, то красоту Гертруда могла думать иначе.

Гамлет-старший был воинственным королем и великим полководцем; похоже, что в доспехах ему было уютнее, чем в супружеской постели. Клавдий, которого Гамлет-младший называет сатиром, мог оказаться более искусным любовником, чем его старший брат. Ему ничего не стоило, прибегнув к лести, вскружить Гертруде голову. Недалекая королева наверняка решила, что со вторым мужем ей крупно повезло.

Однако важнее другое. Что больше всего раздражает Гамлета в этом браке? Он говорит:

А через месяц —
Не думать бы об этом! Бренность, ты
Зовешься: женщина!..

      Акт I, сцена 2, строки 145—147

Его сердит то, что браком сочетались невестка и деверь. Согласно строгим церковным правилам это считается кровосмешением. Однако государственные соображения часто заставляют королевских особ заключать браки, которые простым смертным запрещены; обычно церковь смотрит на подобное сквозь пальцы.

Но дело даже не в самом факте кровосмешения. Гамлета возмущает случившееся совсем по другой причине:

Гнусная поспешность —
Так броситься на одр кровосмешенья!

      Акт I, сцена 2, строки 156—157

Дело в спешке, с которой был заключен брак. Вот что не дает Гамлету покоя, вот почему он возвращается к этой мысли снова и снова.

Негодование, вызванное у Гамлета кровосмесительным браком королевы, позволяет многим критикам утверждать, что это признак неосознанной любви, которую Гамлет испытывает к собственной матери. Они считают это негодование классическим проявлением эдипова комплекса и трактуют его с фрейдистских позиций: обида принца вызвана уверенностью в том, что в постель его матери забрался чужой человек.

Однако от этой гипотезы не останется камня на камне, если вспомнить, что Гамлет негодует не столько на сам брак матери, сколько на его поспешность. Почему эта поспешность имеет такое значение?

Вот почему. Можно представить себе, что Гамлет как сумасшедший мчится в Эльсинор из Виттенберга, чтобы прибыть туда вовремя и предъявить права на престол. А когда он приезжает (может быть, недели через две после смерти отца), выясняется, что Клавдий уже объявил о предстоящем венчании с Гертрудой, что этот брак позволит не менять правила, установленные покойным королем, и этого оказалось достаточно, чтобы склонить знать (мнение которой становится важным при выборах короля) в пользу Клавдия.

Если бы Гертруда повременила, Гамлет успел бы вернуться и предъявить права на престол. В конце концов, при желании королева могла выйти замуж за Клавдия, несмотря на все возражения и жалобы Гамлета.

Следовательно, Гамлета выводит из себя не брак матери, а именно его поспешность. Приехав в Эльсинор, он обнаружил, что обязан смириться с принятым решением и присутствовать на бракосочетании. Единственный признак неповиновения, который он себе позволяет, — это траурная одежда.

А если этот поспешный брак организовал Полоний, этого более чем достаточно, чтобы объяснить неприязнь Гамлета к старому придворному.

Неужели Гертруда не понимала, что этот брак лишил сына престола? Возможно, так оно и было. Возможно, ей льстила любовь нового короля; возможно, ей хотелось остаться правящей королевой (при сыне она была бы всего-навсего королевой-матерью, а это совсем иное положение); кроме того, Гертруде, вероятно, и в голову не пришло, что сын обидится. В конце концов, он ведь остался наследником, не так ли?

Но Гамлет все же обиделся, причем обиделся смертельно. Доказательства этого можно найти в истории царствования Кнуда.

Когда Кнуд женился на Эмме, вдове предыдущего короля, детей Эммы и Этельреда отстранили от престолонаследия. После смерти Кнуда трон достался не детям Эммы, а детям нового короля (один из которых был общим ребенком Кнуда и Эммы). Но в 1042 г., через семь лет после смерти Кнуда, один из сыновей Этельреда все же взошел на британский престол. Это был Эдуард Исповедник.

Как явствует из прозвища Эдуарда, он был набожным королем и в конце концов стал святым. Мальчик был тихим и вежливым, но вызывал у матери такую неприязнь, что она не пожелала оставить ему трон. Став королем, Эдуард тут же отправил мать в монастырь, где она оставалась до конца своих дней.

Гамлет оказался в точно такой же ситуации, как и Эдуард, но он не был святым и относился к поступку матери без всякого снисхождения. Если так, то при чем тут эдипов комплекс? Действия принца объясняются не подсознательной любовью, а осознанной ненавистью, для которой у Гамлета были все основания.

«...Вновь придет он»

Однако больше всего в истории с потерей трона Гамлета удручает безвыходность ситуации, которую он не в силах изменить. Принц говорит:

Но смолкни, сердце, скован мой язык!

      Акт I, сцена 2, строка 158

Гамлет в полном отчаянии, но тут входят Горацио, Марцелл и Бернардо. Гамлет с удивлением узнает в Горацио своего однокашника по Виттенбергу, но после взаимных приветствий Горацио рассказывает Гамлету о появлении Призрака.

Гамлет на мгновение каменеет, но затем пробуждается его острый ум, и принц с жаром выспрашивает подробности. В конце концов он соглашается прийти на крепостную площадку и говорит:

Сегодня буду с вами;
Быть может, вновь придет он.

      Акт I, сцена 2, строки 242—243

(Любопытно, что на театральном жаргоне выражение «идет призрак» означает скорую выплату жалованья. Согласно одной из театральных баек, оно возникло благодаря исполнителю роли Призрака в одной из постановок «Гамлета». Недовольный задержкой выплаты, он вышел на сцену, но в последний момент отказался произнести свою реплику. Смущенному управляющему пришлось заплатить ему немедленно. Вот так и возникло выражение «идет призрак».)

Депрессия Гамлета сменяется нетерпеливым ожиданием. Принц не знает, что скажет Призрак, но любое изменение ситуации дает ему шанс. Он говорит:

Дело плохо. Здесь что-то кроется. Скорей бы ночь!
Терпи, душа.

      Акт I, сцена 2, строки 255—257

«Великие в желаниях не властны...»

Третья сцена начинается в доме придворного Полония. Его сын Лаэрт готов отправиться в Париж. Рядом с Лаэртом стоит его сестра Офелия, которую, похоже, любит Гамлет. (Если Гамлет терпеть не может отца своей возлюбленной, значит, у него есть для этого веские основания.)

Лаэрт предупреждает сестру, чтобы она не принимала ухаживания Гамлета всерьез. Даже если чувство принца искренне, он не хозяин самому себе. Лаэрт объясняет:

Великие в желаниях не властны;
Он в подданстве у своего рожденья;
Он сам себе не режет свой кусок,
Как прочие; от выбора его
Зависят жизнь и здравье всей державы,
И в нем он связан изволеньем тела,
Которому он голова.

      Акт I, сцена 3, строки 17—22

Лаэрт тщательно объясняет то, что Офелия прекрасно знает и без него, а елизаветинская публика — и подавно.

Но тогда зачем он это делает? Может быть, речь идет не столько о браке принца, сколько о браке короля? Разве в словах Лаэрта нет указания на то, что брак Клавдия и Гертруды, возможно, заключен по любви, но в первую очередь — по государственным соображениям? Если так, то резонно предположить, что Гамлет, каким бы благородным ни казалось его отношение к этому браку, увы, не сознает, что он заключен во имя безопасности государства.

«В долг не бери и взаймы не давай...»

Входит Полоний и читает сыну набившую оскомину нравоучительную лекцию, представляющую набор банальностей, которые Лаэрт выслушивает с терпением, достойным восхищения. Среди его перлов есть и такой:

В долг не бери и взаймы не давай;
Легко и ссуду потерять, и друга,
А займы тупят лезвие хозяйства.

      Акт I, сцена 3, строки 75—77

Лучшего подарка бессердечным людям литература сделать не могла. Даже самые толстокожие типы, не знающие ни одной другой строчки Шекспира, эту строку знают назубок и цитируют ее при малейшем намеке на то, что кто-то нуждается в помощи.

Когда Лаэрт уходит, Полоний спрашивает Офелию, о чем она говорила с братом. Покорная дочь признается, что речь шла о Гамлете. Полоний, не сговариваясь с сыном, тоже предупреждает Офелию, что иметь дело с принцем опасно, и приказывает дочери порвать с ним.

«Похвальнее нарушить...»

Снова наступает ночь, и Гамлет присоединяется к Горацио и Марцеллу на крепостной стене. Внезапно раздаются звуки трубы и слышатся выстрелы. Испуганный Горацио спрашивает, что случилось. Гамлет вынужден объяснить, что король пирует. Когда он выпивает бокал вина, это радостное событие отмечается звуком труб, барабанной дробью и выстрелом из пушки. Гамлет говорит, что таков обычай, и продолжает:

По мне, однако, хоть я здесь родился
И свыкся с нравами, — обычай этот
Похвальнее нарушить, чем блюсти.
Тупой разгул на запад и восток
Позорит нас среди других народов;
Нас называют пьяницами...

      Акт I, сцена 4, строки 14—19

Реплика «похвальнее нарушить, чем блюсти» означает, что Гамлет склонен не поддерживать обычаи, а нарушать их. Он осуждает поведение Клавдия — из ненависти то ли к пьянству, то ли ко всему, что делает новый король.

Немаловажный факт: Гамлет говорит, что репутацию пьяницы имеет не Клавдий, а все датчане вообще. Во многих постановках «Гамлета» Клавдий большую часть времени полупьян, однако это несправедливо и умаляет значение многих событий, описанных в пьесе.

В тексте нет и намека на то, что Клавдий — пьяница. Перед нами скорее умный и осторожный монарх, достойный противник Гамлета.

«Проклятый дух...»

Призрак появляется снова. Гамлет потрясен, но тем не менее дерзко бросается вперед. Он восклицает:

Блаженный ты или проклятый дух,
Овеян небом иль геенной дышишь,
Злых или добрых умыслов исполнен, —
Твой образ так загадочен, что я
К тебе взываю: Гамлет, повелитель,
Отец, державный Датчанин, ответь мне!

      Акт I, сцена 4, строки 40—45

Ясно, что сам Гамлет понятия не имеет о подлинной природе привидения. Она может быть какой угодно. Ему известно только одно: этот дух, кем бы он ни был, принял облик его отца. Раз так, Гамлет будет говорить с ним и готов на все, лишь бы Призрак согласился ему ответить. Принц не говорит, что Призрак — его отец. Он говорит: «Я буду называть тебя Гамлетом».

Призрак зовет Гамлета туда, где можно поговорить с глазу на глаз. Горацио приходит в ужас. Он не доверяет Призраку и говорит Гамлету:

Что, если вас он завлечет к волне
Иль на вершину грозного утеса,
Нависшего над морем, чтобы там
Принять какой-нибудь ужасный облик,
Который в вас низложит власть рассудка
И ввергнет вас в безумие?

      Акт I, сцена 4, строки 69—74

Но удержать Гамлета уже невозможно. Видимо, он считает, что, каковыми бы ни были намерения Призрака, стоит рискнуть, если есть надежда узнать то, что поможет ему выйти из тупика. Принц говорит:

Мой рок взывает,
И это тело в каждой малой жилке
Полно отваги, как Немейский лев.

      Акт I, сцена 4, строки 81—83

Речь идет о чудовище, сразив которое Геркулес совершил свой первый подвиг. Это был огромный и могучий лев, наводивший ужас на долину реки Немея.

Гамлет вырывается и бежит следом за Призраком. Друзьям принца остается лишь следовать за ним. Марцелл произносит скорбную фразу, которая вошла в пословицу:

Подгнило что-то в Датском государстве.

      Акт I, сцена 4, строка 90

«...Помчался к мести»

Оставшись с Гамлетом наедине, Призрак начинает говорить, причем сразу называет себя:

Я дух, я твой отец.

      Акт I, сцена 5, строка 9

Затем Призрак сообщает, почему он пришел и чего он хочет от Гамлета. Говоря о себе в третьем лице, Призрак требует:

Отомсти за гнусное его убийство.

      Акт I, сцена 5, строка 25

Потрясенный Гамлет требует подробностей. Он восклицает:

Скажи скорей, чтоб я на крыльях быстрых,
Как помысел, как страстные мечтанья,
Помчался к мести.

      Акт I, сцена 5, строки 29—31

Перед нами первое указание на то, что главная тема «Гамлета» — это тема мести. Первоначальный вариант легенды, которую исполняли барды, не оставлял сомнений в том, что речь идет о преступлении, совершенном викингами против викингов, и мести за него. Акцент делался на воинских подвигах, совершенных во имя мести сыном убитого.

Во времена Саксона Грамматика сыну пришлось проявить не столько силу, сколько ум. Однако никакой тайны у Саксона нет. Убийство совершено, и о нем знают все.

В 1580-х гг. на английской сцене ставили пьесу «Гамлет», принадлежавшую другому автору. К несчастью, эта пьеса не сохранилась; мы знаем о ее существовании только по кратким отзывам. Возможно, автором этого «Ур-Гамлета» (немецкая приставка, означающая «ранний» или «первоначальный») был Томас Кид, умерший в 1595 г. в возрасте двадцати восьми лет.

Кид был любителем мелодрам и трагедий в стиле Сенеки. Его самая известная пьеса «Испанская трагедия», опубликованная в 1594 г., перенасыщена призраками, благодаря которым и развивается сюжет, посвященный мести. Если Кид написал и «Ур-Гамлета», то для него это была проба пера перед «Испанской трагедией». Именно в «Ур-Гамлете» впервые появлялся Призрак. Если так, то убийство было тайным и осталось нераскрытым, иначе Призраку просто нечего было бы говорить.

Видимо, эта пьеса времен юности Кида страдала чудовищными преувеличениями. Судя по отзывам, она была кровавой и напыщенной. Английский драматург Томас Лодж в 1596 г. писал, что Призрак вопил в ней, как базарная торговка: «Гамлет, отомсти!»

Шекспир сохранил и Призрака, и мотив мести, но добавил множество нюансов, которые в «Ур-Гамлете» наверняка отсутствовали.

Следует обратить внимание, что при первом упоминании о мести Гамлет (импульсивный и легко воспламеняющийся, нерешительным его может считать лишь тот, кто, по моему мнению, не понимает смысла пьесы) обещает мгновенно выполнить наказ. Но вскоре он поймет, что сделать это невозможно. Первая идея пьесы заключается в том, что месть — дело трудное, а вторая — что всякая месть бесплодна.

«Блудный зверь...»

Призрак рассказывает свою историю. Согласно официальной версии, Гамлет-старший умер, потому что его ужалила змея. Однако Призрак говорит:

...но знай, мой сын достойный:
Змей, поразивший твоего отца,
Надел его венец.

      Акт I, сцена 5, строки 38—40

Значит, Клавдий — не только «злой дядя», но и убийца. Призрак не оставляет никаких сомнений. Он продолжает:

Да, этот блудный зверь, кровосмеситель,
Волшбой ума, коварства черным даром —
О гнусный ум и гнусный дар, что властны
Так обольщать! — склонил к постыдным ласкам
Мою, казалось, чистую жену...

      Акт I, сцена 5, строки 42—46

Призрак говорит не только о кровосмешении, но и о супружеской измене. Действительно, в 1576 г. французский писатель Франсуа де Бельфоре составил свой вариант истории Гамлета, изложенной Саксоном Грамматиком. У него Гертруда становится любовницей Клавдия еще при жизни Гамлета-старшего. Тот же намек содержится и в этом эпизоде, и в других местах пьесы. Однако Шекспир не заостряет на этом внимание, концентрируясь исключительно на противостоянии Клавдия и Гамлета.

И в самом деле, Призрак пытается выгородить Гертруду. Он говорит:

Но, как бы это дело ни повел ты,
Не запятнай себя, не умышляй
На мать свою; с нее довольно неба
И терний, что в груди у ней живут,
Язвя и жаля.

      Акт I, сцена 5, строки 85—88

Призрак не может объяснить, почему Гертруда предпочла Гамлету-старшему Клавдия; по его мнению, это извращение. Он говорит:

Так похоть, будь с ней ангел лучезарный,
Пресытится и на небесном ложе,
Тоскуя по отбросам.

      Акт I, сцена 5, строки 55—57

Лично я считаю, что здесь Шекспир намеренно ироничен. Стоит сыграть этот эпизод в соответствии с контекстом (конечно, если это не будет противоречить замыслу режиссера), и в зале наверняка раздастся смех. Призрак Гамлета-старшего называет себя «лучезарным ангелом», поэтому мы имеем полное право заподозрить его в отсутствии объективности. Если Клавдий действительно был «отбросом», то без «волшбы» он обойтись не мог. Конечно, обаятельный, веселый и умный младший брат для человека, который считал себя «лучезарным ангелом», всего лишь «отбросы», однако неудовлетворенная женщина, возможно, посчитает того же младшего брата весьма привлекательным.

«...Что можно жить с улыбкой и с улыбкой быть подлецом»

Но наступает рассвет, и Призраку приходится уйти. Гамлет остается один и начинает обдумывать план мести. Шекспир дает нам полную возможность следить за ходом его мысли и размышлять о том, что из этого получится (потому что мы прекрасно знаем, что будет дальше).

Во-первых, Гамлет ни на мгновение не сомневается в словах Призрака. Видимо, Призрак очень убедительно копирует манеру речи покойного короля. Чуть позже Гамлет говорит об этом Горацио:

А что до привиденья,
То это честный дух, скажу вам прямо.

      Акт I, сцена 5, строки 137—138

Не сомневается Гамлет и в том, что Клавдий убил его отца. У принца есть причина ненавидеть Клавдия, укравшего у него трон, поэтому он готов поверить любому обвинению в адрес дяди; доказательств ему не требуется. Когда Призрак впервые называет Клавдия убийцей, Гамлет говорит:

О вещая моя душа! Мой дядя?

      Акт I, сцена 5, строки 40—41

Он это чувствовал! Знал заранее!

Но если Гамлет уверен, что Призрак говорит правду, не сомневается в том, что его дядя — убийца, и клянется помчаться к мести, «как помысел», то почему же он этого не делает?

Это же проще простого. Стоит только оказаться неподалеку от Клавдия или преднамеренно приблизиться к нему, выхватить кинжал — и дяди нет.

Подобный вопрос задают всегда. Гамлета изображают человеком нерешительным, мыслителем, неспособным на действие, и придумывают тысячи сложных объяснений (часто сугубо фрейдистских).

Однако я считаю, что ничего сложного тут нет. Если бы Гамлет стремился к мести только ради мести, если бы он хотел отплатить за убийство отца любой ценой, то казнил бы Клавдия немедленно, как только смог бы коснуться его тела кинжалом.

Но Гамлету этого недостаточно (о чем говорит множество намеков, разбросанных по всей пьесе). Он хочет стать королем. Убийство Клавдия на глазах возмущенных солдат и придворных, после чего его схватят и немедленно казнят, Гамлета совершенно не устраивает. Даже если принцу удастся убить Клавдия и спастись бегством, как после этого убедить датских вельмож сделать его королем?

Если бы Гамлет мог раскрыть правду об убийстве отца, можно не сомневаться, что он сверг бы короля и сам сел бы на трон. Тогда он мог бы убить Клавдия или казнить его, причем на совершенно законных основаниях. Возможен и другой вариант: сначала принц убивает Клавдия, потом доказывает, что Клавдий совершил цареубийство и что он сам не убийца, а мститель, после чего занимает престол.

Но как это сделать? Как доказать, что Клавдий — убийца?

У Гамлета нет доказательств, кроме слов Призрака, а кто им поверит? Свидетели явления Призрака — трое простых солдат, слушать которых никто не станет, и Горацио, слово которого могло бы иметь вес. Но кто из них слышал рассказ Призрака? Никто. Призрак говорил только с Гамлетом, без свидетелей. Да и кто может поручиться, что Призрак — не лживый злой дух? Снова никто. Разве что Гамлет, но он — лицо заинтересованное.

С другой стороны, если Клавдий действительно пьяный гуляка, бездарный король, жестокий тиран, то в чем проблема? Тогда двор избавился бы от него с наслаждением и поверил бы любой сказке, даже самой невероятной, которая придавала бы убийству видимость справедливой казни.

Но все дело в том, что Клавдия любят. Он обаятелен, что признает даже Призрак, и с помощью этого дара ему удалось завоевать Гертруду. На протяжении всей пьесы мы убеждаемся, что Клавдий — король умный и способный; если бы он получил и сохранил корону другим способом, то понравился бы и нам. Более того, позже мы увидим, как он побеждает Лаэрта, проявив в момент величайшей опасности ум, смелость и обаяние.

Разве подобного короля можно убить и оправдаться, ссылаясь на бредни какого-то призрака?

Если Гамлет думал именно об этом, то должен был понять, что убить Клавдия открыто, а затем стать королем невозможно просто потому, что Клавдий — приятный и симпатичный малый. В доказательство справедливости этой догадки приведем слова раздосадованного Гамлета:

Улыбчивый подлец, подлец проклятый! —
Мои таблички, — надо записать,
Что можно жить с улыбкой и с улыбкой
Быть подлецом.

      Акт I, сцена 5, строки 106—108

Клавдий — злодей и должен быть убит, но он — улыбающийся злодей, которого убивать опасно. (Необходимо тщательно проанализировать образ мыслей Гамлета, иначе его фраза об «улыбчивом подлеце» покажется нелогичной.)

Гамлет мрачно подчеркивает эту мысль. Он знает себя. Принца можно упрекнуть в чем угодно, но только не в нерешительности; по ходу пьесы он несколько раз впадает в гнев и совершает импульсивные поступки. Гамлет то и дело напоминает себе, что, если он хочет стать королем, торопиться нельзя.

«И в небе и в земле сокрыто больше...»

Больше всего на свете Гамлету нужно время. Он должен составить план действий и претворить его в жизнь так осторожно, чтобы Клавдий ничего не заподозрил. Более того, Гамлет начинает сознавать, что уже подверг себя опасности. Клавдий мог не поверить, что Гамлет продолжает носить траур только в знак скорби по отцу; это опасно само по себе. Но если Клавдий действительно убийца и догадывается, что стоит правде выйти наружу, как принц превратится в демона мщения, он будет в десять раз подозрительнее, а потому угроза жизни Гамлета тоже возрастет десятикратно.

После ухода Призрака к Гамлету подходят Горацио и Марцелл, и какое-то время принц говорит с ними бессвязно; он лихорадочно ищет способы достижения цели и не в состоянии беседовать с друзьями.

Однако, когда Гамлету удается осмыслить ситуацию, он действует быстро. Во-первых, заставляет Горацио и Марцелла поклясться, что они будут молчать. Если Клавдий узнает, что Гамлет беседовал с тенью своего покойного отца, то поймет, что Гамлет узнал правду, и тут же нанесет удар.

Рационалист Горацио дает клятву, но все еще не может поверить в случившееся. Гамлет рассеивает его сомнения двумя знаменитыми строчками:

И в небе и в земле сокрыто больше,
Чем снится вашей мудрости, Горацио.

      Акт I, сцена 5, строки 166—167

[В оригинале: «...вашей философии...» — Е.К.]

«Ваша философия» (здесь «ваша» означает не «философия Горацио», а философия вообще) в данном случае — то, что сейчас называют наукой. (Слово «наука» стали использовать в этом смысле только в XIX в.)

Эти две строчки три с половиной века использовали для посрамления того, что считалось догматизмом науки, и обычно цитировали мистики всех мастей.

Тем не менее сами ученые признают правоту этих строк — иначе научные исследования были бы не нужны вообще — и смиренно ищут то, что еще никому не снилось. В отличие от них мистики ничего не ищут, но думают, что они «знают» (с помощью откровений, интуиции и других сверхъестественных способов), а потому надменными, дерзкими и хвастливыми следует называть именно их, а не скромных естествоиспытателей.

«В причуды облекаться иногда...»

Гамлет приходит к выводу, что необходимо избрать тактику выжидания. Он берет с Горацио и Марцелла клятву никогда не упоминать об этом происшествии, что бы ни делал сам принц. Гамлет предупреждает их, что его дальнейшие поступки могут показаться странными:

Затем, что я сочту, быть может, нужным
В причуды облекаться иногда...

      Акт I, сцена 5, строки 171—172

Нет смысла гадать, действительно ли Гамлет безумен или только притворяется. Конечно, притворяется. Он сам сказал это. И почему он притворялся, тоже не тайна. Это самое умное, что он мог сделать; следует помнить, что мы имеем дело не с современными предрассудками и даже не с предрассудками эпохи Шекспира, а с гораздо более древними, описанными у Саксона Грамматика, из хроники которого Шекспир позаимствовал идею безумия.

В языческие времена считали, что безумный отмечен печатью богов; такого человека уважали и даже немного побаивались. Если Гамлет безумен, то любой поступок, который, будь принц в своем уме, сочли бы опасным для короля, теперь сойдет за безобидное чудачество. Более того, в таких обстоятельствах Клавдию будет трудно что-либо предпринять против сумасшедшего Гамлета, так как подобное преступление разгневает богов, которые могут наказать весь народ.

Возникает вопрос, не мог ли Шекспир позаимствовать эту уловку у язычников. (В христианские времена считали, что безумие — это одержимость бесами, посланная человеку в наказание за его грехи; таких людей не только не считали отмеченными Небом, но мучили — иногда беспощадно.) Несомненно, мог, потому что существовал хорошо известный исторический прецедент, в подлинности которого ни Шекспир, ни его современники не сомневались. Речь идет о Луции Юнии Бруте, который во времена царя Тарквиния притворялся, что страдает безобидной формой сумасшествия, чтобы спастись от подозрений тирана, которые могли стоить ему жизни. Когда пришло время, Брут сбросил маску и помог создать Римскую республику.

Гамлет притворяется безумным, стремясь обеспечить себе безопасность и выиграть время, необходимое для разработки плана, который позволит ему стать королем.

Естественно, задача ему предстоит нелегкая. Роль сумасшедшего Гамлету не по душе, но более легкого способа справиться с хитрым и пользующимся популярностью Клавдием нет. Он мрачно говорит:

Век расшатался — и скверней всего,
Что я рожден восстановить его!

      Акт I, сцена 5, строки 188—189

«Исступление любви...»

Между первым и вторым актами проходит некоторое время; видимо, в этом промежутке Гамлет сумел доказать, что он действительно лишился рассудка. Притворство должно было выглядеть убедительно, так как принц не может доверять никому, кроме Горацио (и то лишь потому, что Горацио был свидетелем истории с Призраком).

В частности, Гамлету приходится остерегаться Офелии. Точнее, не ее самой, потому что эта недалекая девушка ничуть не умнее глуповатой королевы Гертруды; беда в том, что Офелия находится под башмаком у своего отца, ближайшего советника Клавдия. Мало того, Гамлет действительно любит Офелию, и это делает его вдвойне уязвимым. Отсюда следует, что перед Офелией Гамлету приходится изображать безумного изо всех сил. Именно это он и делает.

Сама сцена происходит за кулисами. Мы видим ее глазами Офелии, которая бежит к отцу и рассказывает, как странно вел себя Гамлет, когда нашел ее. Полоний тут же приходит к ошибочному заключению. Старик бранит себя за то, что приказал Офелии прервать дружеские отношения с Гамлетом; в результате бедный принц сошел с ума от горя. Он говорит:

Идем со мной. Отыщем короля.
Здесь точно исступление любви...

      Акт II, сцена 1, строки 101—102

«Нет ли чего сокрытого...»

Конечно, Клавдий тоже заметил странности Гамлета, но он не дурак. Умом он уступает только Гамлету, а потому не верит в безумие принца. Из событий пьесы явствует, что Клавдий считает его безумие уловкой, удобной маской, прикрываясь которой Гамлет готовит против него заговор.

Но Клавдию нужны доказательства. Мало кто замечает, что положение Клавдия ничем не лучше положения принца. Гамлет хочет убить короля, но и король хочет убить Гамлета. Однако Клавдий тоже не может просто убить принца. На троне он без году неделя, а потому положение его неустойчиво; убийство сына покойного короля может стоить ему короны. Гамлету мало просто убить короля, ему нужно сесть на трон. А королю мало убить Гамлета; при этом он должен сохранить за собой корону.

Клавдию нужен повод для убийства (как и Гамлету). Если король сумеет доказать, что Гамлет только симулирует безумие, чтобы прикрыть им государственную измену, он сможет казнить принца на законных основаниях; если Гамлет сумеет доказать, что Клавдий убил своего брата, то есть отца Гамлета, он сможет без помех убить преступника.

Нельзя считать, что в пьесе идет речь только об охоте Гамлета на короля; нет, Клавдий и принц охотятся друг на друга. Все зависит от того, кто первым найдет доказательства. Именно на этом и построен сюжет.

Во второй сцене второго акта Клавдий начинает лихорадочные поиски. У него есть абсолютно невинная причина интересоваться здоровьем Гамлета: вполне естественно, что любящий отчим ищет способ помочь дорогому пасынку.

С этой целью Клавдий призывает ко двору Розенкранца и Гильденстерна, которые тоже учатся в Виттенберге и, как и Горацио, являются друзьями принца. Клавдий сообщает молодым людям о безумии Гамлета и наставляет их:

...своим общеньем
Вовлечь его в забавы и разведать,
Насколько вам позволит случай, нет ли
Чего сокрытого, чем он подавлен
И что, узнав, мы властны исцелить.

      Акт II, сцена 2, строки 14—18

В конце концов, есть шанс, что Гамлет (если он действительно только притворяется безумным, в чем убежден Клавдий) утратит бдительность, поделится своими планами со старыми друзьями и станет убеждать их примкнуть к заговору. Или хотя бы признается им, что он вовсе не сумасшедший. Одного этого признания будет достаточно, чтобы обвинить принца в заговоре.

Розенкранц и Гильденстерн соглашаются стать шпионами короля. Резонно предположить, что они хорошо знакомы с дворцовыми интригами и даже без помощи Клавдия способны догадаться, что Гамлет стремится захватить власть, а Клавдий хочет задушить это намерение в зародыше. Они охотно соглашаются выполнить поручение: если король доверяет им столь важное дело, то, безусловно, щедро наградит их.

Ближе к концу пьесы, когда Розенкранц и Гильденстерн плывут навстречу собственной смерти, Гамлет наотрез отказывает им в сочувствии, хотя все устроил он сам. Принц говорит:

Что ж, им была по сердцу эта должность;
Они мне совесть не гнетут...

      Акт V, сцена 2, строки 57—58

«Исход удачный»

Из Норвегии возвращаются послы (это лишний раз свидетельствует, что между первым и вторым актами прошло какое-то время); по крайней мере, этот кризис удалось преодолеть. Король Норвегии заставил Фортинбраса-младшего отказаться от войны с Данией. Вместо этого Фортинбрас решил воевать с поляками и просит разрешения провести войско через датские земли.

Полоний доволен результатом:
Исход удачный.

      Акт II, сцена 2, строка 85

Это доказывает, что король из Клавдия получился толковый. Он был готов к войне, но не пренебрег дипломатией и добился своей цели без единого выстрела и не потеряв ни одного человека.

У датчан нет повода для недовольства Клавдием, и это еще больше осложняет задачу Гамлета.

«Я вышлю дочь...»

Затем к королю подходит Полоний с известием, которое сильно влияет на последующие события. Когда старик чуть раньше объявлял о прибытии послов, он обмолвился, что выяснил причину сумасшествия принца. Клавдий, с жадностью ухватившись за эту реплику, воскликнул:

О, так скажи: я жажду это слышать.

      Акт II, сцена 2, строка 50

Клавдий считает угрозу, исходящую от Гамлета, куда более серьезной, чем нападение какой-то Норвегии. Но Полоний, конечно, настаивает на том, чтобы сначала принять послов. Он слишком туп, чтобы понять тревогу короля, и Клавдию приходится уступить.

Когда послы наконец уходят, Полоний принимается нудно разглагольствовать. Королева выходит из себя, но король, который должен сгорать от нетерпения, умудряется сохранить присущее ему обаяние.

Наконец Полоний делится своей догадкой, что Гамлет сошел с ума от любви.

Конечно, Клавдий жестоко разочарован словами Полония; лично он уверен, что за маской безумия кроется нечто более важное. Но улик нет. Поэтому он позволяет себе лишь слегка усомниться в словах старого царедворца:

По-вашему, он прав?

      Акт II, сцена 2, строка 151

Когда Полоний принимается с пеной у рта доказывать, что так оно и есть, Клавдий терпеливо отвечает:

Как нам доискаться?

      Акт II, сцена 2, строка 159

У Полония тут же созревает план. Гамлет часто приходит в комнату, где сейчас находятся король, королева и Полоний. Старик предлагает этим воспользоваться:

В такой вот час к нему я вышлю дочь;
Мыс вами станем за ковром; посмотрим
Их встречу.

      Акт II, сцена 2, строки 162—164

Король соглашается. Возможно, наедине с Офелией принц забудет об осторожности и выдаст себя. В конце концов, догадки самого Полония не имеют значения.

«...В нем есть последовательность»

Входит Гамлет с книгой в руках. В пьесе не сказано, что он подслушал предыдущий разговор, но, если предположить, что принц знает о плане Полония, это полностью объяснит последующие события. Может быть, Гамлет услышал, что король и Полоний о чем-то серьезно беседуют, неслышно подошел к арке, начал подслушивать и вошел лишь после того, как беседа закончилась.

Увидев Гамлета, Полоний предлагает разведать его планы; этот болван очень высокого мнения о своей проницательности.

Гамлет же терпеть не может Полония (о причинах острой неприязни принца к Полонию говорилось выше); если он подслушал план придворного использовать в качестве приманки собственную дочь, это вряд ли добавило ему уважения к старику.

Поэтому Гамлет вступает с ним в словесную дуэль. С виду речи принца кажутся бессвязными, и все же в них есть логика, которая сбивает Полония с толку.

Так, Гамлет туманно намекает на дочь Полония, отрывисто бросив:

Не давайте ей гулять на солнце.

      Акт II, сцена 2, строка 185

Эту фразу можно считать как предупреждением (тем более что Гамлет делает его нарочито грубо), так и мольбой не использовать Офелию в качестве приманки. Если мы примем версию, что Гамлет подслушал план Полония, то вполне вероятно, что он жалеет девушку, которой будет вынужден причинить боль.

Естественно, Полоний этого не понимает; тогда Гамлет начинает рассказывать, что написано в книге, которую он читает:

...этот сатирический плут говорит здесь, что у старых людей седые бороды, что лица их сморщенны, глаза источают густую камедь и сливовую смолу и что у них полнейшее отсутствие ума...

Акт II, сцена 2, строки 198—201

Не приходится сомневаться, что это выпад в адрес самого Полония. Намек на глупость Полония («полнейшее отсутствие ума») — жест отчаяния; старик ничего не понял и по-прежнему собирается использовать свою дочь в качестве оружия.

Полоний, окончательно сбитый с толку словами, кажущимися бессвязными и все же имеющими смысл, который он не в силах уловить, произносит знаменитую фразу:

Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность.

      Акт II, сцена 2, строки 207—208

«...Ваше честолюбие...»

Полоний с позором ретируется, затем входят Розенкранц с Гильденстерном. Гамлет искренне рад видеть их, и они тут же начинают игру слов, понятную лишь однокашникам.

Затем Гамлет, который не в силах скрыть горечь, похоже, теряет бдительность в присутствии друзей-студентов и проговаривается, называя Данию тюрьмой. Когда Розенкранц возражает, Гамлет говорит:

Ну, так для вас это не так; ибо нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым; для меня она — тюрьма.

Акт II, сцена 2, строки 254—255

Розенкранц тут же настораживается. До сих пор слова Гамлета были вполне разумны; его недовольство Данией может означать только одно. Нужно заставить принца подтвердить это. Он говорит:

Ну, так это ваше честолюбие делает ее тюрьмою: она слишком тесна для вашего духа.

Акт II, сцена 2, строки 256—257

Но управлять Гамлетом трудно; для этого он слишком умен. Можно поклясться, что слово «честолюбие» действует на него как красная тряпка на быка. Он тут же возвращается к имитации безумия и отвечает на фразу «...она [Дания] слишком тесна для вашего духа» слегка невпопад:

О боже, я мог бы замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны.

Акт II, сцена 2, строки 258—260

Если бы ложные друзья пропустили эту реплику мимо ушей, Гамлет, возможно, успокоился бы. Но Гильденстерн решает, что нужно ковать железо, пока горячо, и продолжает гнуть свою линию:

А эти сны и суть честолюбие...

      Акт II, сцена 2, строка 261

Достаточно было дважды повторить слово «честолюбие», чтобы Гамлет понял, чего добиваются Розенкранц с Гильденстерном и как они попали в Данию. Принц заставляет друзей признаться, что их вызвал король. Ясно одно: второй возможности что-то выведать у Гамлета им не представится.

«...Геркулеса вместе с его ношей»

Но у Розенкранца и Гильденстерна тоже есть новости. В Эльсинор прибыла бродячая труппа актеров, чтобы развлечь двор, и Гамлет тут же загорается. Это характеризует принца как человека эпохи Возрождения, интересующегося всем и вся и способного на все; кроме того, этот сюжетный поворот позволяет Шекспиру «прокомментировать» театральную жизнь своего времени. Гамлет спрашивает:

И власть забрали дети?

      Акт II, сцена 2, строка 368

Здесь имеются в виду детские труппы (в основном певческие), которые приобрели популярность и успешно конкурировали с взрослыми актерами. Розенкранц отвечает:

Да, принц, забрали; Геркулеса вместе с его ношей.

      Акт II, сцена 2, строки 369—370

Чтобы совершить одиннадцатый подвиг — добыть золотые яблоки гесперид, — Геркулес воспользовался помощью титана Атланта, который держал на плечах небо. Геркулес избавил гиганта от его ноши, пока Атлант ходил за яблоками. Позже Атланта стали изображать держащим на плече не небо, а землю, поэтому, вполне естественно, представляли, что Геркулес избавил титана именно от этой ноши.

Реплику Розенкранца можно считать метафорой, показывающей, как легко дети справились со своей задачей.

Кроме того, на вывеске театра «Глобус», ставившего пьесы Шекспира во время написания «Гамлета», был изображен Геркулес с глобусом (именно поэтому театр и назывался «Глобус»), таким образом, фраза Розенкранца может быть завуалированным намеком на то, что даже театр «Глобус» бессилен перед новой модой.

«Когда Росций был актером...»

Снова входит Полоний и сообщает, что актеры действительно прибыли. Гамлет, который казался вполне нормальным, когда речь шла о драме, тут же снова начинает играть роль сумасшедшего. Он затевает бессвязный разговор об актерах:

Когда Росций был актером в Риме...

      Акт II, сцена 2, строки 399—400

Квинт Росций был самым знаменитым римским комиком в I в. до н. э. У него не гнушался брать уроки красноречия сам Цицерон. Когда в 76 г. до н. э. против Росция затеяли судебный процесс, предъявив иск на огромную сумму, Цицерон защищал его и произнес на суде знаменитую речь. А Сулла, который был римским диктатором с 82 по 79 г. до н. э., даже возвел Росция в ранг, соответствующий приблизительно британскому рыцарю.

Полоний не обращает на Гамлета никакого внимания и взахлеб расхваливает приехавших артистов. По его мнению, они такие разносторонние мастера, что

...у них и Сенека не слишком тяжел, и Плавт не слишком легок.

      Акт II, сцена 2, строки 409—410

Сенека писал высокопарные кровавые трагедии. В отличие от него Тит Макций Плавт (III в. до н. э.) считался в Риме мастером грубоватого фарса. Невольно приходит в голову, что здесь Шекспир слегка похвалил за разносторонность самого себя, потому что он писал пьесы как в стиле тяжелого Сенеки («Тит Андроник»), так и в стиле легковесного Плавта («Комедия ошибок»).

«О Иеффай...»

Гамлет отвечает ему насмешливо и цитирует строку из баллады, широко известной во времена Шекспира:

О Иеффай, судья израильский, какое у тебя было сокровище!

      Акт II, сцена 2, строки 412—413

Здесь речь идет об Иеффае, командующем израильской армией («судье»). Во время битвы с аммонитянами он поклялся принести в жертву того, кто первым встретит его при возвращении домой. Полководец одержал победу, а когда вернулся, навстречу ему вышла дочь. Он сдержал клятву и позволил убить девушку на алтаре (Суд., 30: 40).

Это ужасная история; возможно, именно поэтому она была у всех на устах.

Похоже, Гамлет нещадно издевается над Полонием, который пожертвовал дочерью, тщетно пытаясь вывести Гамлета на чистую воду.

Когда Гамлет исполняет еще несколько строк и доходит до той, в которой сказано, что у Иеффая была любимая дочь, Полоний наконец понимает намек и говорит, что у него тоже есть любимая дочь. На что Гамлет мрачно отвечает:

Нет, следует не это.

      Акт II, сцена 2, строка 422

Если предположить, что Гамлет подслушал план короля и Полония, то реплика обретает новый смысл. Принц намекает на то, что Полоний на самом деле вовсе не любит дочь, если готов использовать ее как простую пешку в игре против дорогого для Офелии человека.

«...Пирр ищет старца...»

Но у Гамлета возникает план. Идея, которая должна была прийти ему в голову, как только он услышал, что в Эльсинор прибыли актеры. Эти актеры ему хорошо знакомы; Гамлет — поклонник театра и знает, что когда-то они вполне подошли бы для его целей. Но это было давно. Сохранили ли они свое мастерство?

Он должен проверить их. Гамлет просит одного из актеров с чувством прочитать что-нибудь и даже предлагает нужный ему текст. Это отрывок из пьесы, в котором Эней рассказывает Дидоне о гибели Трои. Тема сама по себе трагическая, но Гамлет выбирает самый душераздирающий эпизод — смерть старого царя Приама. Гамлет сам цитирует первые строки, заканчивающиеся словами:

...с глазами
Как два карбункула, Пирр ищет старца
Приама.

      Акт II, сцена 2, строки 474—475

Имя Пирра, сына Ахилла, связано с самыми чудовищными жестокостями, творившимися при разграблении города.

Первый актер продолжает монолог и читает примерно тридцать строк, в которых описывается убийство Приама. Полоний с полным основанием перебивает:

Это слишком длинно.

      Акт II, сцена 2, строка 509

Но Гамлет, охваченный нетерпением, заставляет его замолчать. Принца интересует не сам монолог, а качество его исполнения. Он говорит:

...продолжай; перейди к Гекубе.

      Акт II, сцена 2, строка 512

Гекуба, жена Приама, во время взятия Трои испытывает нечеловеческие мучения.

Актер продолжает читать строки, посвященные несчастной царице, и изумленный Полоний замечает, что актер действительно начинает переживать описываемые им мучения:

Смотрите, ведь он изменился в лице, и у него слезы на глазах.

      Акт II, сцена 2, строки 530—531

«О мщенье!»

Симуляция безумия и долгое ожидание момента, когда можно будет что-то предпринять, доводят Гамлета до белого каления. Этот «нерешительный человек», каким его обычно себе представляют, сдерживается с величайшим трудом. Когда актеры уходят и принц остается на сцене один, его терпение кончается. Он сокрушается о том, что актер способен плакать из-за страданий давно умершей Гекубы, в то время как сам Гамлет вынужден притворяться и разыгрывать сумасшедшего, потому что все козыри в руках у дяди.

Он ругает себя с нарастающей силой:

Или я трус?
Кто скажет мне: «подлец»? Пробьет башку?
Клок вырвав бороды, швырнет в лицо?
Потянет за нос? Ложь забьет мне в глотку
До самых легких? Кто желает первый?
Ха!
Ей-богу, я бы снес; ведь у меня
И печень голубиная — нет желчи,
Чтоб огорчаться злом; не то давно
Скормил бы я всем коршунам небес
Труп негодяя; хищник и подлец!
Блудливый, вероломный, злой подлец!
О мщенье!

      Акт II, сцена 2, строки 582—593

«Зрелище — петля»

Но в последний момент, в бешенстве выкрикнув слово «месть», он берет себя в руки и успокаивается. Наступает пауза, и Гамлет тихо говорит:

Ну и осел же я!

      Акт II, сцена 2, строка 594

Пора вернуться к делу. Ему нужно доказательство, не слова таинственного Призрака, на которые нельзя положиться, а неопровержимое доказательство, ясное всем и каждому; может быть, такое доказательство лежит на поверхности. Гамлет бормочет про себя:

К делу, мозг! Гм, я слыхал,
Что иногда преступники в театре
Бывали под воздействием игры
Так глубоко потрясены, что тут же
Свои провозглашали злодеянья...

      Акт II, сцена 2, строки 599—604

Вероятно, Гамлет вспомнил греческий миф об Ивиковых журавлях, при виде которых разбойники испытали столь сильное потрясение, что выдали себя. Убедившись, что Первый актер сможет эмоционально прочитать монолог, Гамлет попросил сыграть пьесу «Убийство Гонзаго», а затем спросил актера:

Вы могли бы, если потребуется, выучить монолог в каких-нибудь двенадцать или шестнадцать строк, которые я бы сочинил и вставил туда? Могли бы вы?

Акт II, сцена 2, строки 550—553

Так можно убить сразу двух зайцев. Время от времени Гамлета продолжают грызть сомнения насчет Призрака. Честолюбие заставляет принца верить, но он умен и понимает, что может обмануться. Гамлет говорит:

Дух, представший мне,
Быть может, был и дьявол; дьявол властен
Облечься в милый образ...

      Акт II, сцена 2, строки 610—612

Чтобы убедить и себя, и других, нужно действовать. Гамлет заканчивает длинную сцену, приняв твердое решение:

Зрелище — петля,
Чтоб заарканить совесть короля.

      Акт II, сцена 2, строки 616—617

«...Под раскраской слов»

Розенкранц и Гильденстерн отчитываются перед королем и королевой. Они потерпели неудачу (благодаря собственной неловкости) и ничего не узнали. Ясно одно: Гамлета очень воодушевила мысль о пьесе, которую, как он надеется, придут посмотреть король и королева. Король сразу же соглашается. Любой поступок Гамлета может раскрыть его намерения, а король не хочет пропустить намек.

Розенкранц и Гильденстерн потерпели фиаско, но у Клавдия еще есть в запасе Офелия. Девушку приводят на нужное место, и Полоний ворчливо приказывает ей читать молитвенник, чтобы ее присутствие выглядело невинно. Затем он разглагольствует о повсеместной распространенности ханжества, и король печально говорит в сторону:

Ах, это слишком верно!
Как больно мне по совести хлестнул он!
Щека блудницы в наводных румянах
Не так мерзка под лживой красотой,
Как мой поступок под раскраской слов.
О, тягостное бремя!

      Акт III, сцена 1, строки 49—54

Из этой реплики публика впервые узнает, что король действительно виновен и что Призрак говорит правду. Кроме того, выясняется, что у короля все же есть совесть. Если бы Клавдий на самом деле был чудовищным злодеем, пьеса вряд ли могла бы «хлестнуть его по совести». Если бы пьесу смотрела Гонерилья (см. в гл. 1: «...В государственной измене»), она высидела бы представление не моргнув глазом и дерзко отрицала бы все выдвинутые против нее обвинения. Важно понимать, что Клавдий не чета Гонерилье; именно на этом построен весь расчет Гамлета.

«Быть или не быть...»

Офелия занимает свое место. Королеву отсылают, а король и Полоний прячутся. Входит задумчивый Гамлет и читает монолог, самый знаменитый из всех монологов, написанных Шекспиром. Он начинается следующими строками:

Быть или не быть — таков вопрос;
Что благородней духом — покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы
Иль, ополчась на море смут, сразить их
Противоборством?

      Акт III, сцена 1, строки 55—60

На первый взгляд это размышление о самоубийстве. Гамлету кажется, что каждый покончил бы с собой и покинул бы этот несчастный мир, если бы был уверен, что по ту сторону его не ждет неизвестный и еще более невыносимый ужас.

Неужели Гамлет всерьез думает расстаться с жизнью и его не спасает от этих размышлений даже перспектива вечно гореть в адском пламени?

В это трудно поверить, потому что Гамлет всю пьесу только и делает, что пытается избежать смерти. Самоубийство — грех, но если он позволит Клавдию казнить себя, то расстанется с жизнью, не совершив греха. Однако он пытается всеми силами избежать смерти, не гнушаясь играть для этого даже постыдную роль сумасшедшего.

Нетрудно доказать, что Гамлета волнует вовсе не абстрактная идея самоубийства. В пьесе у него только два выхода. Можно действовать прямо, убить короля и смириться с тем, что после этого его самого ждет неотвратимая смерть. Именно это и означает фраза «...ополчась на море смут, сразить их противоборством».

Но можно поступить и по-другому: скрывать свои намерения, симулировать безумие и вынашивать планы, ничего не предпринимая против тех, кто обманул его. В таком случае он будет вынужден «покоряться пращам и стрелам яростной судьбы».

Гамлет не знает, какой из этих путей более благороден и более приемлем для него самого. Поскольку прямое действие является замаскированным самоубийством, принц волей-неволей задумывается над абстрактной идеей суицида.

В конце монолога Гамлету становится стыдно. Героизм требует прямого действия даже в том случае, если это действие приведет к смерти самого героя. Но принцу нужна корона, а потому он пройдет тот тернистый путь, который ведет к ней, хотя соблазн стать героем велик. Гамлет заключает:

Так трусами нас делает раздумье,
И так решимости природный цвет
Хиреет под налетом мысли бледным,
И начинанья, взнесшиеся мощно,
Сворачивая в сторону свой ход,
Теряют имя действия.

      Акт III, сцена 1, строки 83—88

«Горд, мстителен, честолюбив...»

Наконец Гамлет замечает Офелию; похоже, девушка читает молитвенник. Но Гамлет не попадется на крючок. Он знает, что где-то поблизости прячутся и подслушивают Клавдий и Полоний. Либо принц сам подслушал их разговор, когда Полоний впервые предложил устроить Гамлету ловушку, либо догадался о присутствии посторонних, выдавших себя неосторожным движением.

Гамлет понимает, что парировать этот выпад можно только одним способом: ловко притворившись сумасшедшим. Это будет жестоко по отношению к Офелии, но другого выхода нет. Принц искренне жалеет девушку. Он знает, что Офелия всего лишь беспомощное орудие в руках отца, а потому сначала обращается к ней мягко:

В твоих молитвах, нимфа,
Все, чем я грешен, помяни.

      Акт III, сцена 1, строки 89—90

Хочется верить, что в список своих грехов, которые нужно отмаливать, Гамлет включает и тот, который ему только предстоит совершить: беспощадную жестокость по отношению к юной и невинной девушке.

Конечно, необходимость быть жестоким с Офелией злит принца больше, чем присутствие двух интриганов, которое заставляет его делать это. Гамлет горько издевается над ними — так же, как недавно он издевался над Полонием. Поэтому в разгар резкой и грубой речи, обращенной к Офелии (чего хорошо воспитанный Гамлет никогда не позволил бы себе, будь он в своем уме; во всяком случае, он надеется, что так подумают король и Полоний), принц скороговоркой произносит:

Сам я скорее честен; и все же я мог бы обвинить себя в таких вещах, что лучше бы моя мать не родила меня на свет; я очень горд, мстителен, честолюбив...

Акт III, сцена 1, строки 122—125

Конечно, так оно и есть. Он горд, как принц, который никогда не смирится с утратой короны, и честолюбив тоже как принц. А его мстительность — стержень всей пьесы. Но этого мало. Когда Гамлет говорит, что было бы лучше, если бы мать вовсе не рожала его на свет, он ничуть не кривит душой. Да, было бы лучше, но для кого? Для матери. Если его планы осуществятся, королева останется жива, но больше не будет королевой; ее заставят уйти в монастырь.

Сарказм Гамлета все возрастает: он советует Офелии уйти в монастырь. Но о ком здесь идет речь — об Офелии или о его матери, королеве Гертруде? (Мы уже указывали, что сразу после восшествия на престол Эдуард Исповедник отправил в монастырь свою мать Эмму.)

Гамлет пулей вылетает из комнаты, и наивная Офелия, уверенная, что принц сошел с ума, оплакивает его, произнося прекрасно написанную скорбную речь.

«В Англию...»

Однако Гамлет то ли переоценил себя, то ли недооценил Клавдия. Должно быть, принц испытывал злобное удовлетворение, прямо говоря королю, как именно он собирается поступить, — в расчете на то, что Клавдий не обратит внимания на слова умалишенного. Видимо, Гамлет ощущал стыд оттого, что предпочел «покоряться пращам и стрелам яростной судьбы», а не совершить то, что носит «имя действия». Что ж, по крайней мере, он пригрозил злодею.

Но когда король выходит из укрытия, выясняется, что одурачить его не удалось. Клавдий никогда не верил, что Гамлет действительно безумен, и явно принял слова принца о том, что тот «очень горд, мстителен, честолюбив», за чистую монету. Король говорит:

...и речь его, хоть в ней и мало строя,
Была не бредом. У него в душе
Уныние высиживает что-то;
И я боюсь, что вылупиться может
Опасность...

      Акт III, сцена 1, строки 166—170

Клавдий обязан что-то предпринять; он принимает решение — решение, которое в данный момент раскрывает лишь частично:

Он в Англию отправится немедля
Сбирать недополученную дань...

      Акт III, сцена 1, строки 172—173

Эта связь Дании и Англии снова отправляет Гамлета во времена Кнуда.

Англия платила дань датчанам, совершавшим на нее набеги начиная с 991 г. — задолго до того, как ее завоевал Свен Вилобородый. Эта дань называлась Danegeld (датские деньги, или датский налог); подсчитано, что в общей сложности она составила около 160 тысяч тонн серебра. Естественно, после того как Свен Вилобородый завоевал Англию, дань не платили, потому что датчане и без того владели всей территорией страны. Датское иго продолжалось до 1042 г., пока не умер второй сын Кнуда, которого звали Хардкнуд (Хардеканут). Затем пути англичан и датчан разошлись навсегда: у Дании просто больше не было сил на то, чтобы снова шантажировать всю Англию. Если события «Гамлета» действительно происходят в 1050 г., то упоминание о «недополученной дани» абсолютно точно. Дани датчанам больше никто не платил и не собирался это делать.

«Ирода переиродить...»

Но глупый Полоний все еще цепляется за догадку Офелии, что Гамлет безумен на самом деле. Он предлагает, чтобы королева Гертруда взялась за Гамлета и выяснила правду (естественно, при этом разговоре будет тайно присутствовать Полоний, большой специалист по части подслушивания). Король вяло соглашается, но не питает на этот счет никаких иллюзий: он уже знает, что нужно сделать.

Тем временем Гамлет, не подозревающий, что он выдал себя, наставляет актеров, как тем следует играть, чтобы пьеса задела короля за живое. Для этого нужно держаться как можно естественнее. Ходульность и напыщенность испортят все дело, поэтому принц советует не переигрывать. Он с жаром говорит:

...я бы отхлестал такого молодца, который старается перещеголять Термаганта; они готовы Ирода переиродить; прошу вас, избегайте этого.

Акт III, сцена 2, строки 13—15

Здесь Гамлет говорит о мистериях, которые были переделками библейских легенд, как правило о жизни Иисуса. Такие пьесы часто ставились в Средние века и были рассчитаны главным образом на публику, не умевшую читать. Чтобы привлечь простонародье и удержать его внимание, требовалось включать в мистерии детективные и комические эпизоды, в которых участвовали как мелодраматические злодеи, так и герои площадных фарсов.

Естественно, самым главным злодеем был царь Ирод, который, согласно библейской легенде, пытался убить младенца Иисуса. Его всегда изображали чудовищным тираном, для чего строили страшные рожи и вопили во всю глотку.

Еще одним привычным злодеем был мусульманин, поскольку Коран являлся вечным (и обычно победоносным) врагом средневекового христианства. Жители Западной Европы практически ничего не знали о мусульманской теологии и представляли себе, что мусульмане поклоняются какому-то идолу. Они придумали идолоподобного бога по имени Тервагант (которого быстро превратили в Термаганта), завывавшего еще громче, чем Ирод.

«...Следи за дядей»

Актеры с терпеливой досадой заверяют Гамлета, что они знают свое ремесло, но встревоженный принц продолжает наставлять их.

Затем Гамлет зовет Горацио (единственного человека, которому он доверяет) и начинает безудержно льстить бедняге. Скромный Горацио пытается остановить поток славословий, но Гамлет говорит:

Нет, не подумай, я не льщу;
Какая мне в тебе корысть, раз ты
Одет и сыт одним веселым нравом?

      Акт III, сцена 2, строки 58—61

[В оригинале: «...добрым нравом». — Е.К.]

Конечно, здесь Гамлет слегка кривит душой, но он — умный политик. Принц действительно возлагает на друга большие надежды. Горацио — главный свидетель обвинения, который сможет сказать правду, несмотря на давление. Может быть, именно этим объясняется беспричинное упоминание о бедности Горацио. Если он подтвердит рассказ принца и Гамлет станет королем, Горацио сможет навсегда забыть про бедность.

Покончив с лестью, Гамлет переходит к делу:

Сегодня перед королем играют;
Одна из сцен напоминает то,
Что я тебе сказал про смерть отца;
Прошу тебя, когда ее начнут,
Всей силою души следи за дядей...

      Акт III, сцена 2, строки 77—82

Если король выдаст себя (а, судя по всему, принц уверен, что так и случится), Горацио сможет засвидетельствовать, что принц узнал о преступлении еще от Призрака, но честно и благородно сдерживался, пока у него не будет более веского доказательства, что он нарочно поставил пьесу, чтобы получить такое доказательство, и это ему удалось. С подобным свидетелем Гамлет сможет беспрепятственно убить короля, отомстить за отца, прослыть героем, исполнявшим волю Бога, и сесть на трон.

«...На хамелеоновой пище»

Горацио может наблюдать за королем, оставаясь незамеченным, но у Гамлета такой возможности нет. Принц знает, что за ним самим будут внимательно наблюдать. Это значит, что ему придется притворяться сумасшедшим (хотя бы недолго). Когда входят король и двор, Гамлет быстро говорит Горацио:

Они идут; мне надо быть безумным;
Садись куда-нибудь.

      Акт III, сцена 2, строки 92—93

Но Гамлет не может не подразнить ненавистного Клавдия. Король с официальной любезностью спрашивает:

Как поживает наш племянник Гамлет?

      Акт III, сцена 2, строка 94

[В оригинале: «Как поживает наш кузен Гамлет?» Игра слов: fares означает и «поживает», и «питается». — Е.К.]

Следует напомнить, что у елизаветинцев слово «cousin» (кузен) означало не только любого близкого родственника, но даже коллегу, друга или хорошего знакомого. (В пьесах того времени часто встречается сокращенная форма этого обращения — coz.)

Вопрос означает «как поживаешь?», но Гамлет делает вид, будто понял это выражение буквально («как ты питаешься?»), и отвечает:

Отлично, ей-же-ей; живу на хамелеоновой пище, питаюсь воздухом, пичкаюсь обещаниями; так не откармливают и каплунов.

Акт III, сцена 2, строки 95—97

Ответ, с виду сумбурный и бессмысленный, подтверждает безумие Гамлета и в то же время заключает в себе большой смысл. (Похоже, этой игрой в «бессмыслицу со смыслом» Гамлет забавляется, пытаясь вознаградить себя за постыдную роль, которую он, по его собственному убеждению, вынужден играть.)

Хамелеон — это ленивая и медлительная ящерица, которой для поддержания жизни требуется куда меньше пищи, чем теплокровным млекопитающим, обреченным на короткий век. Мало того, хамелеон добывает себе еду, молниеносно выбрасывая длинный язык, который безошибочно ловит насекомое, и так же молниеносно убирая его назад. Можно долго следить за хамелеоном, но так и не заметить этого момента. Поэтому возникло поверье, что хамелеон вообще ничего не ест и питается одним воздухом.

Иными словами, Гамлет заявляет, что он питается воздухом, то есть пустыми обещаниями, которые вылетают изо рта, как дыхание, и не представляют собой ничего материального. Конечно, принц имеет в виду обещание короля сделать его своим наследником. Либо Клавдий еще не объявил об этом официально, пользуясь безумием Гамлета как предлогом, либо принц уверен, что король рано или поздно найдет повод убить его. Как бы там ни было, но от обещаний не разжиреешь, словно каплун. Эта реплика — намеренное оскорбление Клавдия.

«Пусть кляча брыкается, если у нее ссадина...»

Пьеса в пьесе начинается пантомимой, раскрывающей сюжет и обстоятельства убийства (видимо, того самого, которое будет представлено на сцене). Все происходит именно так, как рассказал Призрак. В этой пантомиме нет никакой необходимости: она не только лишает напряжения предстоящее действие, но и заранее предупреждает Клавдия. Увидев эту пантомиму, король либо сразу же прекратил бы представление под любым предлогом, либо получил бы предупреждение и постарался не проявлять во время действий никаких эмоций. Если бы я ставил «Гамлета», то исключил бы эту сцену (даже в том случае, если бы не сделал никаких других купюр).

Далее актер, исполняющий роль Пролога, произносит три чудовищных рифмованных строки (это сознательный шаг Шекспира, стремящегося таким образом подчеркнуть «реальность» событий самого «Гамлета»). Затем актеры, играющие Короля и Королеву, произносят слова, вызывающие ассоциации, от которых волосы Клавдия и Гертруды должны встать дыбом.

Так, в пьесе «Убийство Гонзаго» Король и Королева женаты уже тридцать лет; Король плохо себя чувствует и боится умереть, но надеется, что жена переживет его и снова выйдет замуж. Однако актер, играющий Королеву, с жаром отвергает эту мысль:

Предательству не жить в моей груди.
Второй супруг — проклятие и стыд!
Второй — для тех, кем первый был убит.

      Акт III, сцена 2, строки 184—186

Гамлет, занявший место рядом с Офелией, чтобы лучше видеть лицо Клавдия, бормочет себе под нос:

Полынь, полынь!

      Акт III, сцена 2, строка 187

Можно представить себе, что он говорит это злорадно: камень в огород королевы брошен. Но королева не реагирует: либо она напряглась, стараясь не выдать своих чувств, либо слишком глупа, чтобы понять намек (последнее вероятнее). Гамлет вынужден прямо спросить мать, что она об этом думает, и та отвечает знаменитой (но часто неправильно цитируемой) строчкой:

Эта женщина слишком щедра на уверения, по-моему.

      Акт III, сцена 2, строка 236

Возможно, она имеет в виду привычку плохих драматургов делать все возможное и невозможное, чтобы сбить публику с толку, однако сама неимоверность этих усилий показывает, в каком именно направлении будут развиваться события.

Но король настораживается. Стрелы слишком кучно ложатся в цель, а наивностью королевы он не обладает. Он говорит Гамлету (в конце концов, именно принц отвечает за спектакль):

Ты слышал содержание? Здесь нет ничего предосудительного?

      Акт III, сцена 2, строки 238—239

Если Клавдий еще не знает сюжета, это значит, что он не видел пантомиму. Получается, что она в пьесе совершенно лишняя.

Гамлет мрачно заверяет короля, что бояться следует только тому, кто чувствует себя виноватым:

...это подлая история; но не все ли равно? Вашего величества и нас, у которых душа чиста, это не касается; пусть кляча брыкается, если у нее ссадина; у нас загривок не натерт.

Акт III, сцена 2, строки 246—248

Клавдий слишком умен, чтобы не понять угрозу, заключенную в словах Гамлета, но ему пока еще удается сдерживаться. Может быть, Гамлет блефует; торопиться не следует.

«Слова призрака...»

Приближается кульминационная сцена. Луциан, племянник герцога, собирается убить Гонзаго именно так, как Клавдий убил Гамлета-старшего.

Сгорающий от нетерпения Гамлет не в силах выдержать паузу. Когда актер, играющий злодея Луциана, стремясь усилить напряжение, начинает строить зверские рожи, принц восклицает:

Начинай, убийца. Да брось же проклятые свои ужимки и начинай.

Акт III, сцена 2, строки 258—259

Луциан произносит свою реплику, а потом наливает яд в ухо Гонзаго. Клавдий явно взволнован, и Гамлет добавляет фразу, которая должна усилить удар:

Сейчас мы увидим, как убийца снискивает любовь Гонзаговой жены.

Акт III, сцена 2, строки 269—270

Этого потрясения Клавдий уже не выдерживает. Он вскакивает и обращается в бегство. Представление резко обрывается.

Все бегут за королем. Гамлет, оставшийся на сцене вдвоем с Горацио, ликует; в этот миг он действительно выглядит полусумасшедшим. Впрочем, ликование не мешает практичному принцу удостовериться в том, что у него есть свидетель:

О дорогой Горацио, я за слова призрака поручился бы тысячью золотых. Ты заметил?

Акт III, сцена 2, строки 292—293

Горацио все видел. Не только он, но весь двор заметил реакцию короля. Когда все выяснится, у людей не останется сомнений в виновности Клавдия. Теперь Гамлет имеет полное право убить его.

«...У меня нет никакой будущности»

Но подозрения Клавдия тоже подтвердились. Гамлет как-то узнал правду и непременно воспользуется этим. Король понимает, что его жизнь висит на волоске.

Королева, которая, видимо, не знает правды, видит лишь то, что Клавдий ужасно расстроен, и боится за сына. (И правильно делает, потому что теперь Клавдий вынужден действовать. Для него это действительно вопрос жизни и смерти.)

Королева посылает за сыном и пытается восстановить мир между ним и отчимом, абсолютно не сознавая, что это уже невозможно. Ро-зенкранц и Гильденстерн приходят за принцем, и тот, вполне уверенный в себе, потешается над ними.

Они все еще пытаются выяснить, что именно скрывается за безумием принца, и Гамлет иронически говорит:

Сударь мой, у меня нет никакой будущности.

      Акт III, сцена 2, строка 347

[В оригинале: «Сэр, я нуждаюсь в повышении по службе». — Е.К.]

Розенкранц напоминает, что Гамлет и так наследник престола, но Гамлет отвечает:

Да, сударь мой, но «пока трава растет...» — пословица слегка заплесневелая.

Акт III, сцена 2, строка 351

[В переводе Б. Пастернака английская поговорка приведена полностью: «покуда травка подрастет, лошадка с голоду умрет». — Е.К.]

Гамлет не заканчивает пословицу, потому что она хорошо известна английской публике. Ее смысл: не следует надеяться на пустые обещания. То же самое принц имел в виду, когда говорил о «хамелеоновой пище».

Насмешки Гамлета над Розенкранцем и Гильденстерном становятся все более язвительными; теперь ему нечего бояться. Он выиграл игру и открыто говорит двоим фальшивым друзьям, что они от него ничего не добьются.

«Душа Нерона...»

Входит Полоний и повторяет приказ королевы, требующей, чтобы сын пришел к ней. Гамлет не может противиться искушению еще раз поиздеваться над глупым Полонием, но затем соглашается прийти. На мгновение он остается один и говорит про себя:

Тише! Мать звала.
О сердце, не утрать природы; пусть
Душа Нерона в эту грудь не внидет;
Я буду с ней жесток, но я не изверг;
Пусть речь грозит кинжалом, не рука...

      Акт III, сцена 2, строки 400—404

Мы еще раз убеждаемся, что Гамлет не страдает нерешительностью. Все наоборот. Он постоянно борется с желанием дать волю гневу.

Принц чувствует, что гнев и обида на мать, поспешный брак которой лишил его короны и втянул его в длинную, неестественно запутанную цепь интриг, могут заставить его действовать безрассудно, подвигнув даже на убийство матери.

Нерон — римский император, правивший с 54 по 68 г. н. э., был чудовищным тираном; самый громкий из его «подвигов» — казнь собственной матери, Агриппины, в 59 г. (Есть легенда о том, что она просила убийц разить ее в утробу, которая выносила такого непотребного сына.)

Конечно, Агриппина была порочна и постоянно вмешивалась в дела управления государством, но все же оправдать убийство матери невозможно. Когда в 67 г. Нерон посетил Грецию, он пытался получить доступ на элевсинские мистерии, но ему отказали, потому что он убил собственную мать; ужас греков перед этим преступлением был так силен, что Нерону, абсолютному тирану, пришлось отступить.

Поэтому Гамлет обязан сдержаться любой ценой. Максимум того, что он мог бы сделать с матерью даже в том случае, если она принимала активное участие в убийстве отца (чего на самом деле не было), — это отправить ее в монастырь. Если бы принц убил мать или приговорил к смертной казни, это стоило бы ему короны. Даже если бы Гамлет стал королем, охваченный ужасом народ проклял бы его.

«Старейшее из всех проклятий...»

Король просто обязан немедленно удалить Гамлета от двора и отправить его в Англию. Он посылает вместе с принцем Розенкранца и Гильденстерна. Ясно, что эти двое должны стать его тюремщиками и проследить за тем, чтобы он был доставлен до места назначения.

Входит Полоний и говорит королю, что Гамлет идет к матери; он, Полоний, проследит за ним еще раз, а потом обо всем доложит Клавдию.

Король остается на сцене один, становится на колени и начинает молиться. Клавдий охвачен угрызениями совести; он говорит:

О, мерзок грех мой, к небу он смердит;
На нем старейшее из всех проклятий —
Братоубийство!

      Акт III, сцена 3, строки 36—38

Его пугает имя Каина. Именно Каин первым совершил преступление, убив своего брата Авеля. За это Каин был проклят: «И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей» (Быт., 4: 11). Клавдий чувствует, что на него падает вся тяжесть «самого древнего преступления», совершенного за пределами Эдема.

Однако Клавдий не знает, как заслужить прощение, потому что, каким бы сильным и искренним ни было его раскаяние, он не может расстаться с плодами преступления и, чтобы сохранить их, готов совершить новые убийства.

«Награда, а не месть!»

Гамлет, направляющийся к Гертруде, натыкается на молящегося или пытающегося молиться короля.

Принц вынимает шпагу; теперь он может убить Клавдия. Лучше всего сделать это сейчас, так как он может сказать, что, получив подтверждение вины короля, он был охвачен приступом слепого гнева и не смог дождаться формального осуждения.

Его план сработал великолепно. Теперь достаточно одного удара шпаги, чтобы отомстить и получить трон.

И тут Гамлета подводит страсть!

Король молится; убить его за столь святым занятием — значит отправить в рай. Гамлет размышляет:

Отец мой гибнет от руки злодея,
И этого злодея сам я шлю На небо.
Ведь это же награда, а не месть!

      Акт III, сцена 3, строки 76—79

Гамлет решает отказаться от своего намерения. Нужно дождаться момента, когда король будет занят чем-нибудь греховным.

В момент триумфа Гамлет перехитрил самого себя. Принц выиграл партию, все в его руках, но теперь он требует большего — того, на что не имел права. Он хочет, чтобы Клавдий был не только мертв, но осужден на вечные мучения. Но окончательное вынесение приговора — дело Бога, а не Гамлета; решив сыграть роль Бога, принц слишком много на себя берет, а потому заслуживает наказания.

Ирония судьбы в том, что молиться король все равно не способен; если бы Гамлет нанес удар, Клавдий был бы и убит, и проклят одновременно. Король встает с коленей и говорит:

Слова летят, мысль остается тут.
Слова без мысли к небу не дойдут.

      Акт III, сцена 3, строки 97—98

«Это был король?»

Наконец Гамлет добирается до комнаты матери. Теперь, когда все выяснилось, он может говорить с ней откровенно. Принц начинает свою речь так решительно, что королева боится за свою жизнь. (Не следует забывать, что Гамлет изо всех сил пытался убедить мать в своем безумии, а сама Гертруда не слишком умна.) Она зовет на помощь.

Полоний, подслушивающий за ковром, тоже уверен, что Гамлет хочет убить мать. (Принц недаром наиболее убедительно притворялся именно перед ним.) Старый придворный зовет стражу, и тут наконец Гамлет дает себе волю. Страсть требует выхода, а все это время ему приходилось сдерживаться.

Гамлет уверен, что Клавдий поднялся по лестнице следом за ним и теперь подслушивает. В этот момент король не занят богоугодным делом. Блестит шпага, Полоний падает замертво, и королева кричит:

Боже, что ты сделал?

      Акт III, сцена 4, строка 26

Гамлет, слегка пристыженный тем, что потерял власть над собой, отвечает:

Я сам не знаю; это был король?

      Акт III, сцена 4, строка 27

Он отбрасывает ковер, убеждается, что ошибся, и с досадой говорит:

Ты, жалкий, суетливый шут, прощай!
Я метил в высшего...

      Акт III, сцена 4, строки 32—33

«Стянувший драгоценную корону...»

Какое-то время Гамлет движется по инерции. Он получил возможность высказать матери все, что о ней думает, и принц не собирается отказываться от этой возможности — хотя бы для того, чтобы осмыслить ситуацию, изменившуюся коренным образом. Поэтому Гамлет продолжает обличать мать, пока той не изменяет выдержка.

Снова вспоминаются богоподобные достоинства Гамлета-старшего:

Как несравненна прелесть этих черт;
Чело Зевеса, кудри Аполлона;
Взор как у Марса — властная гроза;
Осанкою то сам гонец Меркурий...

      Акт III, сцена 4, строки 56—59

Сравнивая с ним Клавдия, Гамлет не может найти подходящих слов. Принц красноречиво обличает всю мерзопакостность блуда, который, как ему кажется, связывает Гертруду и Клавдия; его гнев все усиливается, и постепенно Гамлет доходит до того, что больше всего гнетет его душу. Он говорит о Клавдии:

Убийца и холоп;
Смерд, мельче в двадцать раз одной десятой
Того, кто был вам мужем; шут на троне;
Вор, своровавший власть и государство,
Стянувший драгоценную корону
И сунувший ее в карман!

      Акт III, сцена 4, строки 97—102

Наконец-то! В этой сцене Гамлет выкладывает все. Он перечисляет все преступления Клавдия по нарастающей: сначала братоубийство, затем блуд и незаконная связь с королевой и, наконец, самое страшное — похищение короны. В данном случае Шекспир использует крещендо; он постепенно доходит до самого главного, и этим «самым главным» оказывается потеря трона.

Королева не может остановить Гамлета, которого все сильнее душит гнев, вызванный этой утратой. Он говорит о Клавдии:

Король из пестрых тряпок...

      Акт III, сцена 4, строка 103

И тут снова появляется Призрак — теперь уже в последний раз. Вошедший в раж Гамлет забывает о реальности, и Призрак приходит, чтобы напомнить о ней. Полоний мертв, и принцу вновь нужно действовать. Тратить время на разговоры с матерью бесполезно, тем более что та уже давно исчерпала свои мыслительные способности и не в состоянии понять слова Гамлета.

«...Хитер безумно»

Гамлет с трудом берет себя в руки и осознает, что ему грозит катастрофа. Все, что он выиграл с помощью «пьесы в пьесе», потеряно из-за импульсивного и злосчастного убийства Полония. Если бы он убил короля во время молитвы, это было бы воспринято правильно. Сдержавшись ради того, чтобы Клавдий попал в ад, он дал себе время, чтобы убить Полония, и попал в беду.

Теперь у короля появилась возможность нанести ответный удар. Теперь все, что Гамлет мог сказать о вине Клавдия, останется неуслышанным; король печально заявит в ответ, что слова безумца ничего не стоят. Действительно, теперь у двора есть все основания считать Гамлета сумасшедшим. У него был повод убить короля, но никак не Полония. Если принц заявит, что он не безумный, то убийство Полония становится преступлением, за которое Гамлета могут приговорить если не к казни, то к длительному тюремному заключению.

Расстроенный Гамлет говорит:

Что до него [Полония],
То я скорблю; но небеса велели,
Им покарав меня и мной его...

      Акт III, сцена 4, строки 173—175

Возможно, принц уже понимает, что согрешил, пожелав предать Клавдия вечному проклятию, хотя он имел право требовать только смерти дяди.

В результате Гамлет вынужден опять притворяться безумным, хотя считал, что с этим уже покончено. По иронии судьбы это произошло в тот момент, когда он прямо сказал матери, что вовсе не сумасшедший. Остается только надеяться. Гамлет внушительно приказывает королеве не раскрывать его тайну:

Ему распутайте все это дело:
Что вовсе не безумен я, а просто
Хитер безумно.

      Акт III, сцена 4, строки 187—189

«В Англию...»

Дело не только в потерянном времени. Гамлет не питает иллюзий: он потерпел поражение. Теперь Клавдий настороже, и застать его врасплох не удастся. Более того, вскоре Гамлету придется предстать перед Клавдием и каким-то образом защищаться. Он говорит королеве:

Я еду в Англию; вам говорили?

      Акт III, сцена 4, строка 201

Гамлет ни на секунду не сомневается, что речь идет не просто о ссылке за границу. Он говорит:

Готовят письма; два моих собрата,
Которым я, как двум гадюкам, верю,
Везут приказ...

      Акт III, сцена 4, строки 203—205

В сложившейся ситуации не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о содержании писем. Король не почувствует себя в безопасности, пока Гамлет не будет мертв. Хотя король Англии больше официально не подчиняется королю Дании, однако он побоится ослушаться его. Конечно, в письме содержится требование бросить Гамлета в темницу, а то и казнить.

Похожий эпизод есть в «Илиаде» Гомера. Там герой Беллерофонт вызвал ненависть жены хозяина, отказавшись от ее любовных домогательств. Разгневанная жена пожаловалась мужу, что Беллерофонт хотел изнасиловать ее. (Здесь есть сходство с библейской легендой об Иосифе и жене Потифара — см. Исх., 7: 20.) Муж, не желая пачкать руки кровью гостя и нарушать священные законы гостеприимства, посылает Беллерофонта с зашифрованным письмом к своему другу, царю Ликии. После расшифровки выяснилось, что в письме содержалась просьба казнить Беллерофонта. (Однако герою удалось избежать уготованной ему участи.)

Гамлет подозревает, что в его письмах содержится та же просьба, и мрачно утверждает, что сумеет избежать западни.

«Так было бы и с нами...»

К королеве приходит король. Оба многого недоговаривают. Гертруда сообщает, что Гамлет убил Полония в припадке безумия, а король отвечает:

Так было бы и с нами, будь мы там;
Его свобода пагубна для всех...

      Акт IV, сцена 1, строки 13—14

Он пользуется этим предлогом, чтобы выслать Гамлета из страны. Королеве он говорит, что это даст ему время простить принца и помешает народу требовать наказания преступника. Королева не говорит о том, что Гамлет на самом деле вовсе не душевнобольной и что он действительно убил бы короля, если бы тот стоял за ковром. (Впрочем, Клавдий достаточно умен, чтобы догадаться об этом без слов.) С другой стороны, Клавдий не говорит, что посылает принца на верную смерть, а сама королева недостаточно умна, чтобы разоблачить его тайные намерения.

Сомневаться не приходится: король жаждет смерти Гамлета. Но он должен соблюдать осторожность. Чуть позже он говорит придворным:

Как пагубно, что он на воле ходит!
Однако же быть строгим с ним нельзя;
К нему пристрастна буйная толпа...

      Акт IV, сцена 3, строки 2—4

Отсюда ясно: король испытывает те же трудности, что и Гамлет. Принц хочет убить Клавдия и при этом получить престол. Король хочет убить принца и при этом сохранить престол. Именно обладание престолом делает невозможным для обоих прямое действие; репутация жестокого убийцы грозит каждому потерей популярности.

«...Твой рубец...»

Гамлет прячет тело Полония и продолжает безмятежно играть роль сумасшедшего, чтобы не дать Клавдию повода для прямого действия. Однако вскоре труп находят, а Гамлету велят готовиться к отплытию в Англию.

Все нужно сделать очень быстро. Клавдий размышляет:

Когда мою любовь ты чтишь, Британец, —
А мощь моя ей цену придает,
Затем что свеж и ал еще рубец
От датского меча и вольный страх твой
Нам платит дань, — ты не воспримешь хладно
Наш царственный приказ, тот, что содержит,
Как это возвещается в письме,
Смерть Гамлета.

      Акт IV, сцена 3, строки 58—65

Теперь публике известен план Клавдия. Упоминание о «рубце от датского меча» подразумевает набеги датчан на Англию в X в. и завоевание Англии датчанами в начале XI в. (Естественно, бестактное напоминание о «датском мече» не добавляло публике времен Шекспира симпатии к Клавдию.)

«...Раздумывать чрезмерно...»

По пути к кораблю, который должен доставить его в Англию, Гамлет встречает войско молодого Фортинбраса, с позволения короля пересекающее Данию, чтобы сразиться с поляками. Гамлет спрашивает капитана армии Фортинбраса, куда они идут. Капитан отвечает:

Нам хочется забрать клочок земли,
Который только и богат названьем.
За пять дукатов я его не взял бы
В аренду.

      Акт IV, сцена 4, строки 18—20

Значит, полякам предстоит защищаться, и в ходе этой войны погибнут тысячи людей. (Здесь, как и во многих других своих пьесах, Шекспир саркастически выражает отвращение к самому институту войны и национальной славы, хотя вкусы публики и требования времени заставляли его вставлять в свои труды шовинистические эпизоды.)

Гамлет пристыжен: он получил ответ на вопрос, над которым размышлял в своем знаменитом монологе. Фортинбраса, его норвежского двойника, интересует только то, что носит «имя действия». Он «ополчается на море смут» ради ничтожного куска земли, только для того, чтобы действовать.

Но сам Гамлет предпочитает действовать не прямо; он всегда планирует обходные пути ради того, чтобы получить все. Это его раздумье «делает нас трусами». Сейчас он осуждает себя:

...жалкий навык
Раздумывать чрезмерно об исходе...

      Акт IV, сцена 4, строки 40—41

Но в данный момент его планы провалились; принца отправляют в ссылку и, возможно, на смерть. Изнемогая от интриг, он в отчаянии кричит:

О мысль моя, отныне ты должна
Кровавой быть, иль прах тебе цена!

      Акт IV, сцена 4, строки 65—66

«...У совы отец был хлебник»

Смерть Полония не только разрушила план Гамлета в тот момент, когда победа была близка; к ужасу короля и королевы, Офелия сошла с ума от горя.

Речь Офелии сбивчива, но елизаветинская публика понимала ее лучше, чем мы. Например, девушка говорит:

Говорят, у совы отец был хлебник. Господи, мы знаем, кто мы такие, но не знаем, чем можем стать.

Акт IV, сцена 5, строки 42—44

Утверждение, что мы не знаем своего будущего, справедливо. Особенно для Офелии, которая не знала, что ее отца убьют, но при чем тут сова и дочь хлебника?

Есть старая английская легенда о том, что Иисус в образе нищего пришел в пекарню и попросил еды. Пекарь замесил тесто и начал печь для нищего хлеб. Но скупая дочь пекаря решила, что для нищего целой буханки слишком много, и разрезала тесто пополам. В наказание ее превратили в сову; это еще один красноречивый пример того, как человек, знавший, кто он такой, не представлял себе, кем он станет.

«Швейцарцы где?»

Клавдия удручают неприятности, которые увеличиваются как снежный ком. Полония схоронили второпях, чтобы избежать трудностей, но эти усилия привели к обратному результату: начались народные волнения. Дело не столько в безумии Офелии, сколько в гневе ее брата. Лаэрт спешно вернулся из Франции и готовится поднять восстание. (Легкость, с которой можно потерять популярность и восстановить против себя общественное мнение, показывает, что и Клавдий, и Гамлет одинаково правы, пытаясь действовать как можно осторожнее, используя обходные маневры.)

Внезапно раздается шум, и король кричит:

Швейцарцы где? Пусть охраняют дверь.
Что это там?

      Акт IV, сцена 5, строки 97—98

Перед нами очень любопытный анахронизм.

Затерянная в Альпах область Швиц в 1291 г. образовала федерацию с двумя соседними областями. Эта федерация стала ядром государства, которое по-немецки до сих пор называется Schwiz, а по-английски — Switzerland (Швейцария).

Соседняя Австрия хотела подчинить себе эти области (или кантоны), но в 1315 г. в Моргартене, на границе Швейцарии, войско австрийского герцога Леопольда I было наголову разбито стойкими швейцарскими пехотинцами. Кантоны сохранили независимость, и к ним присоединились соседние области. В 1386 и 1388 гг. швейцарцы одержали еще две победы и приобрели славу прекрасных пехотинцев, непобедимых в своей горной стране.

Эта репутация неизмеримо выросла, когда с 1474 по 1477 г. швейцарцы воевали против Карла Смелого Бургундского, считавшегося лучшим полководцем тогдашней Европы, и разгромили его. Карл проиграл им три сражения и в конце концов был убит.

После этого швейцарцы требовались повсюду. Горная почва была недостаточно плодородной, чтобы этот народ жил в роскоши, поэтому основным экспортным товаром страны стали солдаты, которые верно служили тем, кто им платил. Они считались непревзойденными копейщиками (орудовать длинным и тяжелым копьем нелегко), а потому всякое уважающее себя войско имело отряд швейцарцев.

Это наваждение продолжалось до 1515 г. В тот год французская армия под командованием короля Франциска I одержала победу над швейцарцами и венецианцами в кровопролитной битве при Мариньяно (северо-западная Италия). Впервые эти стойкие копейщики потерпели поражение, после чего миф об их непобедимости развеялся.

И все же короли не расстались с обычаем приглашать роты швейцарских наемников для собственной охраны. Они были неподкупны, преданы только королю (который платил им), практически не знали местного языка, а потому не поддавались на революционную пропаганду и не испытывали к властителям личной вражды. Когда в 1792 г. французские революционеры штурмовали Тюильри, дворец короля Людовика XVI, все швейцарские телохранители короля были перебиты за то, что они оставались верны ему и пытались сопротивляться в совершенно безнадежном положении.

Перед самой битвой при Мариньяно папа Юлий II пригласил в Ватикан швейцарскую гвардию, которая охраняет пап по сей день, хотя функции у этих гвардейцев теперь чисто церемониальные.

Для Шекспира, творившего в 1600 г., было вполне естественно снабдить швейцарскими телохранителями и Клавдия, хотя во время действия пьесы не существовало не только таких стражей, но и самой нации.

«Жизнью жертвуя, как пеликан...»

Лаэрт во главе возмущенной толпы врывается во дворец и злобно кричит Клавдию:

Ты, мерзостный король, верни отца мне!

      Акт IV, сцена 5, строки 115—116

Теперь ясно: он считает, что Полония убили по приказу короля (несмотря на то, что, как нам уже известно, Клавдий был в долгу у покойного). Лаэрт не разрабатывает хитроумных планов. В отличие от Гамлета его реакция не теряет «имя действия». Он поднимает восстание и обращается прямо к королю.

Но прежде чем сравнивать его с принцем и делать невыгодные для последнего сравнения, нужно учесть два обстоятельства.

Во-первых, люди знают, что Полоний был убит, и подозревают, что тут не обошлось без короля. Но они не знали, что Гамлет-старший тоже был убит. Гамлет-младший должен был сначала убедить их в этом, а затем в том, что убийцей короля был именно Клавдий. Самым трудным было именно это убеждение, а вовсе не сама месть.

Во-вторых, Лаэрт стремится только к мести, в то время как Гамлету нужно и отомстить, и завладеть троном. Именно этим вызваны все бесконечные сложности. (Если объяснять действия Гамлета только стремлением отомстить, пьеса превращается в неразрешимую головоломку.)

В противостоянии с Лаэртом Клавдий показывает себя с самой лучшей стороны. Король (не пьяница и не распутник) умен и бесстрашен. Он сохраняет спокойствие, говорит тихо и заставляет Лаэрта слушать. Он отрицает, что виноват в смерти Полония, и спрашивает Лаэрта, готов ли тот ради мести погубить как врагов, так и друзей его отца.

Лаэрт заявляет, что он пришел мстить только врагам Полония. Друзьям отца он будет другом:

Его друзей я заключу в объятья;
И, жизнью жертвуя, как пеликан,
Отдам им кровь свою.

      Акт IV, сцена 5, строки 145—147

В древности было широко распространено поверье, что пеликан кормит своих птенцов собственной кровью.

В Средневековье пошли еще дальше. Представления тогдашнего естествознания (называвшегося «естественной историей») были искажены множеством нравоучительных притч, которые должны были иллюстрировать точку зрения, изложенную в Библии. Можно подумать, что вся Вселенная существовала только для того, чтобы читать человечеству примитивные проповеди. Так была придумана легенда, что юные пеликаны разозлили отца и тот убил их. Птенцы оставались мертвыми три дня, в течение которых самка пеликана поила их своей кровью, и в конце концов они ожили.

Эта аллегория смерти и воскресения Иисуса способствовала широкому распространению ошибочного представления о пеликане, отраженного в метафоре Лаэрта.

«Вот розмарин...»

Тут в зал возвращается безумная Офелия. Она собрала цветы и травы и теперь раздает их:

Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, помните; а вот троицын цвет, это для дум.

Акт IV, сцена 5, строки 174—176

Это язык цветов. В обществе более близком к природе, чем наше, было легко придать каждому цветку какое-то значение и использовать его в любовных посланиях или в качестве магического средства. Розмарин был символом верности в любви из-за очень стойкого аромата этого растения. Следовательно, о его существовании было трудно забыть. А троицын цвет [в оригинале — анютины глазки. — Е.К.] символизирует думы самим своим названием (pansies), которое идет от французского слова «pensèe» (мысль).

Что касается других цветов, упоминаемых Офелией, то их значение спорно (тем более что фразы девушки странны и сбивчивы).

«Один нормандец...»

При виде сестры Лаэрта снова охватывает гнев, и Клавдию стоит немалых трудов успокоить его. Отведя юношу в сторону от Гертруды, король говорит, что убийца Полония Гамлет, и объясняет, почему он не мог выступить против принца открыто. Королева любит Гамлета, а король (который, похоже, любит Гертруду искренне, а не только за то, что она принесла ему корону) не хочет отталкивать супругу, казнив ее сына или заточив его в тюрьму. Кроме того, тут присутствует постоянный страх перед общественным мнением (которое играет важнейшую роль в планах как Клавдия, так и Гамлета). Именно об этом и говорит Клавдий:

Другое основанье
Не прибегать к открытому разбору —
Любовь к нему простой толпы...

      Акт IV, сцена 7, строки 16—18

Клавдий уже готов признаться Лаэрту, что велел англичанам убить Гамлета, но в эту минуту прибывает гонец и сообщает, что Гамлет вовсе не в Англии; принц вернулся в Данию.

Клавдий на мгновение задумывается. Он не хочет гражданской войны; ему нужно тихое убийство, похожее на несчастный случай; если что-то пойдет не так, вся ответственность (и риск) падет на Лаэрта.

Он вспоминает нечто связанное с Францией:

Здесь был,
Тому два месяца, один нормандец...

      Акт IV, сцена 7, строки 81—82

Упоминание о Нормандии — не анахронизм. Датские набеги разоряли не только Англию, но и северное побережье Франции. В 911 г., примерно за полтора века до событий, описанных в «Гамлете», некий викинг по имени Хрольф заставил французского короля Карла III (Толстого) уступить ему и его потомкам земли на побережье пролива Па-де-Кале. Эту территорию стали называть сначала Норманнией («землей норманнов»), а затем Нормандией.

В 1050 г., во время действия «Гамлета», Нормандия была сильным, централизованным, хорошо управлявшимся герцогством, во главе которого стоял знаменитый Вильгельм II (Бастард). Нормандия славилась своим могуществом; ее герцог был сильнее французского короля и как минимум не слабее датского. (Через шестнадцать лет после этих событий Вильгельму предстояло победить Англию и стать ее королем Вильгельмом I Завоевателем.)

За полтора века, прошедшие со времен Хрольфа, норманны полностью ассимилировались и теперь говорили на диалекте французского языка. Со временем их происхождение от викингов забылось, однако следует заметить, что гость из Нормандии, о котором упомянул Клавдий, мог прибыть в Данию (хотя бы отчасти) для того, чтобы посетить свою историческую родину.

«Этим ядом...»

Клавдий вспоминает, что нормандец с восхищением говорил об искусстве Лаэрта как фехтовальщика, а присутствовавший при этом Гамлет мучительно ревновал. Принц наверняка захочет помериться силами с Лаэртом, а Лаэрт сможет использовать этот дружеский поединок, чтобы убить Гамлета. Гамлету заранее подготовят ловушку: у него будет обычная рапира с защитным наконечником, а у Лаэрта «случайно» окажется рапира без наконечника, которой он «случайно» убьет убийцу своего отца.

Лаэрт с жаром соглашается и добавляет к подлости короля свою собственную. Он не только воспользуется рапирой без наконечника, но и смажет ее острие сильнейшим ядом, который всегда носит при себе:

Я этим ядом трону лезвие,
И если я хоть чуть задену принца,
То это смерть.

      Акт IV, сцена 7, строки 146—148

Иными словами, наносить принцу смертельный удар не обязательно, для этого будет вполне достаточно царапины. И тут публика перестает сочувствовать Лаэрту. Согласно морали того времени, он имеет право на месть, но не ценой такого подлого предательства.

Но этого недостаточно. А вдруг Лаэрту не удастся даже оцарапать Гамлета? Клавдий приготовит отравленный напиток, и, если Гамлет выйдет из поединка целым и невредимым, его убьет напиток, приготовленный для победителя.

И тут сообщают о том, что Офелия утонула. Что это — наказание Лаэрту за готовящееся предательство или попытка раскалить его ненависть до такой степени, когда юношу уже ничто не удержит? Выясняется, что Офелия упала в ручей — то ли намеренно, то ли в припадке безумия — и не попыталась спастись.

«...Двадцать лет и три года»

Гамлет не просто вернулся в Данию. Он уже в Эльсиноре. Принц и Горацио проходят мимо кладбища и видят, что могильщики роют могилу. Могильщик выбрасывает из земли череп и заявляет, что он знал этого человека:

Этот череп пролежал в земле двадцать лет и три года.

      Акт V, сцена 1, строки 174—175

Выясняется, что это череп Йорика, придворного шута Гамлета-старшего. Гамлет взволнован. Он поворачивается к Горацио и, держа в руках череп, говорит:

Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик; он тысячу раз носил меня на спине.

Акт V, сцена 1, строки 185—188

Гамлет помнит Йорика; это значит, что, когда шут умер, принц уже не был младенцем. Вполне правдоподобно предположить, что в ту пору ему было лет семь. Если шут умер двадцать три года назад, стало быть, самому Гамлету тридцать.

Во времена Гамлета (впрочем, как и во времена Шекспира) этот возраст не считали юным. Если Гамлету действительно тридцать лет, это объясняет негодование принца, лишившегося трона по вине Клавдия. Тогдашнему тридцатилетнему мужчине рассчитывать на великие свершения не приходилось. Закон природы суров; когда дядя умрет, самому Гамлету останется жить не так долго. Зачем ему трон на какие-то жалкие несколько лет?

Однако следует признать, что тридцатилетний Гамлет мало соответствует другим эпизодам пьесы. Тогда получается, что королеве Гертруде где-то под пятьдесят и она уже пожилая женщина. Кроме того, как объяснить, что тридцатилетний Гамлет все еще учится в Виттенберге и остается неженатым в эпоху ранних браков? Куда удобнее представить себе Гамлета двадцатилетним. В общем, все было бы намного проще, если бы могильщик сказал, что череп Йорика пролежал в земле не двадцать три года, а тринадцать лет.

«И Пелион...»

Прибывает похоронная процессия. В ней участвует весь двор, но видно, что ритуал сокращен. Гамлет сразу догадывается, что хоронят какого-то знатного самоубийцу. Хоронят Офелию; есть подозрение, что на самом деле она покончила с собой. Решение священников сократить обряд выводит Лаэрта из себя. Он восклицает:

Опускайте гроб.
И пусть из этой непорочной плоти
Взрастут фиалки! Слушай, черствый пастырь,
Моя сестра Творца величить будет,
Когда ты в муке взвоешь.

      Акт V, сцена 1, строки 240—244

Гертруда бросает в отрытую могилу цветы и произносит фразу, которая настолько вошла в обиход, что уже немногие помнят про авторство Шекспира и то, при каких обстоятельствах эти слова прозвучали впервые:

Красивые — красивой. Спи, дитя!

      Акт V, сцена 1, строка 245

Лаэрт, сломленный горем, соскакивает в могилу и напыщенно требует, чтобы его засыпали землей вместе с сестрой:

Теперь засыпьте мертвую с живым
Так, чтобы выросла гора, превысив
И Пелион, и синего Олимпа
Небесное чело.

      Акт V, сцена 1, строки 253—256

В греческом мифе рассказывается о двух юных гигантах Оте и Эфиальте, которые каждый год вырастали на 6 футов (180 см) и становились шире в груди на полтора фута (45 см). Когда им исполнилось девять лет, каждый из них был ростом 54 фута (больше 16 м) и шириной 13 с половиной футов (больше 4 м). После этого они решили напасть на богов и победить их. Гиганты хотели взять гору Олимп, а для этого взгромоздить гору Пелион на гору Осса.

Гора Осса находится в 25 милях (40 км) к юго-востоку от Олимпа и имеет высоту 1,2 мили (1920 м). Гора Пелион лежит в 30 милях (48 км) к юго-востоку от Оссы; ее высота — миля (1600 м). Если бы Пелион удалось взгромоздить на Оссу, их суммарная высота превысила бы высоту Олимпа — 1,8 мили (2900 м). Оттуда юным гигантам было бы очень удобно обстреливать Олимп метательными снарядами. Однако боги, обладавшие более совершенным оружием, убили гигантов еще до того, как те успели совершить свой подвиг.

Пелион, Осса и даже Олимп на самом деле вовсе не так высоки, но общеизвестность мифа сделала их в литературе символами огромной высоты; в этом качестве их названия используют и поныне.

«В знойной зоне...»

Гамлет подслушивает этот разговор и впервые узнает о смерти Офелии. Ошеломленный принц выходит вперед, объявляет о своей любви к покойной Офелии, злобно передразнивает похвальбу Лаэрта и упоминает третью гору, которую тот пропустил:

Ты пел про горы; пусть на нас навалят
Мильоны десятин, чтоб эта глыба
Спалила темя в знойной зоне, Оссу
Сравнив с прыщом! Нет, если хочешь хвастать,
Я хвастаю не хуже.

      Акт V, сцена 1, строки 282—286

Согласно аристотелевской картине мира, Вселенная состояла из «элементов» (или «стихий»), уложенных слоями. В центре Вселенной находилась твердая земля; ее обволакивала сфера воды (незамкнутая, потому что суша проникала сквозь нее); затем шла сфера воздуха, а за ней — сфера огня (иногда видимая благодаря свечению); за сферой огня начинались небесные сферы планет и звезд.

Гамлет представляет себе гору такой высоты, что вершина ее пронзит сферу воздуха и окажется в сфере огня.

«Где гибнет глубокий замысел...»

Лаэрта удается оттащить от Гамлета: во-первых, встревоженная королева говорит юноше, что принц безумен; во-вторых, король осторожно напоминает ему о предстоящем поединке на шпагах.

Гамлет оставляет их и входит в замок в сопровождении Горацио. Теперь Гамлет намного серьезнее и спокойнее, чем раньше. Должно быть, принц думает о том злосчастном ударе шпаги, который не только разрушил все его планы, но убил его любимую Офелию и превратил Лаэрта в смертельного врага.

Теперь принц готов рассказать Горацио о том, как ему удалось избежать смерти, ждавшей его в Англии. Все закончилось благополучно благодаря импровизации и везению (в отличие от долгой и осторожной интриги в Эльсиноре). Импровизация победила там, где не преуспела вся его прежняя осторожность. Гамлет находит утешение в фатализме, говоря:

Хвала внезапности; нас безрассудство
Иной раз выручает там, где гибнет
Глубокий замысел; то божество
Намерения наши завершает,
Хотя бы ум наметил и не так...

      Акт V, сцена 2, строки 8—11

Похоже, что отныне Гамлету не до тонкостей. Принц будет просто ждать своего часа, твердо веря, что рано или поздно он придет.

«...Меж избраньем и моей надеждой»

Гамлет рассказывает, что он, ощущая опасность, не сомкнул глаз на борту корабля, пробрался в каюту Розенкранца и Гильденстерна и украл письмо, которое они везли. Вскрыв письмо, он обнаружил, что короля Англии просят казнить Гамлета. Принц написал новое письмо, где англичанину поручали казнить его подателей, скрепил его отцовской печатью (которую случайно сохранил) и подменил им прежнее послание.

Затем на их корабль напали пираты (о чем Горацио узнал из предыдущего письма Гамлета). Во время абордажа принц перескочил на чужое судно, но корабли расцепились, и принц оказался в плену. Гамлет сумел убедить пиратов отвезти его обратно в Данию; теперь он здесь, а Розенкранц и Гильденстерн плывут навстречу собственной гибели.

Затем Гамлет перечисляет свои обиды на короля Клавдия:

Не долг ли мой — тому, кто погубил
Честь матери моей и жизнь отца,
Стал меж избраньем и моей надеждой,
С таким коварством удочку закинул
Мне самому...

      Акт V, сцена 2, строки 64—66

Здесь Гамлет в первый и последний раз открыто признается в том, что имел «надежды» на трон, и переживает из-за того, что позволил Клавдию перехитрить себя.

Как и в сцене с матерью после убийства Полония, он перечисляет свои обиды в порядке от наименьшей к наибольшей. Порядок прежний: сначала убийство короля, затем брак матери и потеря трона. На этот раз Гамлет добавляет к списку четвертую обиду, о которой заговорил во время свидания с матерью. Эта наихудшая обида — попытка Клавдия убить его.

«В гибели воробья...»

Горацио указывает, что, если Гамлет по-прежнему хочет отомстить и сесть на трон, ему следует учесть, что известие о смерти Розенкранца и Гильденстерна еще больше насторожит короля. Времени мало; рассчитывать на то, что угрызения совести и неуверенность в себе снова позволят застать Клавдия врасплох, не приходится. Гамлет соглашается, что времени не так много:

Должно быть, скоро; промежуток мой...

      Акт V, сцена 2, строка 73

И все же он не торопится. Принц перестал строить планы, потому что ранее именно они привели его к катастрофе. Когда приходит гонец и предлагает Гамлету выступить в поединке с Лаэртом на шпагах (причем король Клавдий заключил пари на победу Гамлета), принц вяло соглашается.

Прежде Гамлет мгновенно догадался, зачем король посылает его в Англию, но теперь ему все безразлично. Поединок на шпагах с Лаэртом, который стал его смертельным врагом, ничуть не волнует принца. Он заверяет Горацио, что не переставал тренироваться и сможет одержать победу, однако добавляет:

Но ты не можешь себе представить, какая тяжесть здесь у меня на сердце; но это все равно.

Акт V, сцена 2, строки 213—214

Возможно, принц думает об Офелии и размышляет, не слишком ли дорогую цену, потеряв ее, он заплатил за трон, который все еще не принадлежит ему. Горацио догадывается о дурных предчувствиях Гамлета и уговаривает его отказаться от поединка. Гамлет только пожимает плечами. Отныне он все свои надежды возлагает на божество, которое «намерения наши довершает». Отвергая совет Горацио, он говорит:

Отнюдь; нас не страшат предвестия; и в гибели воробья есть особый промысел. Если теперь, так, значит, не потом; если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь; готовность — это все.

Акт V, сцена 2, строки 220—224

Это намек на заверение в помощи Небес, которым Иисус подбадривал своих апостолов: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий [в оригинале: «за фартинг». — Е.К.]? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего» (Мф., 10: 29).

Если так, то зачем Гамлету тратить силы на то, чтобы управлять событиями, оборачивая их к собственной выгоде? Бог все сделает сам, когда захочет; задача Гамлета состоит лишь в том, чтобы не пропустить этот миг.

«Бедный Гамлет во вражде...»

И вот поединок настал!

Лаэрт и Гамлет церемонно приветствуют друг друга. Гамлет благородно просит прощения и возлагает вину за смерть Полония на собственное безумие. Он говорит:

Раз так, он сам из тех, кто оскорблен;
Сам бедный Гамлет во вражде с безумьем.

      Акт V, сцена 2, строки 238—240

Может показаться, что в этот момент Гамлет кривит душой. Он знает, что на самом деле вовсе не был безумен. И все же ему еще приходится притворяться сумасшедшим; именно эта необходимость довела принца до состояния, когда он нанес удар вслепую, через ковер. В этом смысле враг «бедного Гамлета» не само безумие, а необходимость притворяться безумным. И все же... В момент смерти Полония Гамлет испытывал ощущение триумфа от успеха «пьесы в пьесе» и наконец получил возможность высказать матери все, что накипело на душе. Возможно, в тот миг он действительно был безумен.

«...Король виновен»

Поединок начинается. Лаэрт тщательно выбирает рапиру, Гамлет же берет первую, попавшуюся под руку, и беспечно спрашивает:

Длина у всех одна?

      Акт V, сцена 2, строка 266

В первой схватке Гамлет дерется блестяще, и королева пьет за его победу. Несмотря на инстинктивную попытку Клавдия остановить Гертруду, она выпивает яд, предназначенный для Гамлета.

В последнем обмене ударами Лаэрту удается ранить Гамлета. В большинстве постановок Гамлет внезапно замечает, что на рапире Лаэрта нет защитного наконечника, вынуждает соперника поменяться оружием и, в свою очередь, ранит Лаэрта.

Королева падает с криком, что ее отравили. Лаэрт тоже падает; корчась от боли, он признается в содеянном и кричит Гамлету:

...погибла мать твоя;
Я не могу... Король... король виновен.

      Акт V, сцена 2, строки 320—321

Гамлет получает желаемое. Без всяких планов и интриг; божество действительно исполнило его намерения. Короля перед всем двором обвинили в тягчайших преступлениях, обстоятельства не позволяют усомниться в его намерениях.

Для Гамлета «готовность — это все», и он готов.

Он убивает короля.

«Я древний римлянин...»

Но конвейер смерти уже не остановить. Гамлет отравлен. Он тоже умирает. Он отомстил, но королем так и не стал.

Чувствуя, что слабеет, Гамлет просит Горацио достоверно описать события и не позволить распространиться слухам, будто Гамлет действовал бесчестно. (Возможно, принца все еще волнует, что люди могут подумать, будто он выбрал слишком сложный способ мести и, притворяясь безумным, покорился «пращам и стрелам яростной судьбы».)

Однако Горацио тоже не хочет жить. Схватив кубок с остатками отравленного вина, он говорит:

Я римлянин, но датчанин душою;
Есть влага в кубке.

      Акт V, сцена 2, строки 342—343

Согласно христианскому закону, самоубийство — грех. Жизнь дается Богом и принадлежит Богу. Сознательный отказ от жизни — это убийство даже в том случае, если убийца лишает жизни самого себя.

Однако дохристианские римляне мыслили иначе. Для них (так же, как для японцев до Второй мировой войны) предпочесть смерть бесчестью считалось благородным поступком.

Возможно, самым красноречивым примером является смерть Катона-младшего, который после разгрома его армии Юлием Цезарем покончил с собой, не желая пережить гибель свободы своей страны.

Умирающий Гамлет напрягает остатки сил и вырывает у Горацио кубок с ядом. Он потерял жизнь и трон, но должен, по крайней мере, спасти свою честь. Клавдия любили; наверняка найдутся те, кто будет настаивать на его невиновности и доказывать, что Гамлет убил короля только из честолюбия. Горацио должен выступить свидетелем и сообщить людям правду:

Когда меня в своем хранил ты сердце,
То отстранись на время от блаженства,
Дыши в суровом мире, чтоб мою
Поведать повесть.

      Акт V, сцена 2, строки 347—350

«На Фортинбраса...»

Прибывают второстепенные персонажи. Фортинбрас Норвежский с победой возвращается из Польши. Приплывают послы из Англии. Но глаза Гамлета закрываются, голос слабеет. Он говорит:

Я умираю;
Могучий яд затмил мой дух; из Англии
Вестей мне не узнать. Но предрекаю:
Избрание падет на Фортинбраса.
Мой голос умирающий — ему.

      Акт V, сцена 2, строки 355—357

Видимо, Гамлет был единственным сыном Гамлета-старшего, а Клавдий детьми не обзавелся. Судя по тому, что говорится в пьесе, после смерти Гамлета-младшего в живых не осталось никого из королевского рода. Однако Дании нужен король. Норвежцы близкая родня датчанам, а юный Фортинбрас зарекомендовал себя отличным воином. Вполне разумно вручить скипетр ему.

Это еще одно эхо времен Кнуда. Когда в 1042 г. умер второй сын Кнуда Хардкнуд, датская королевская линия Кнуда оборвалась. Предусмотрев такую возможность, Хардкнуд завещал королевство Магнусу Норвежскому, о котором ранее уже говорилось (см. в гл. 3: «Юный Фортинбрас...») как о прототипе юного Фортинбраса из «Гамлета».

Магнус Добрый правил Норвегией и Данией с 1042 по 1047 г.

Так заканчивается эта горькая пьеса о тщетности мести. Прибывшие послы объявляют, что английский король казнил Розенкранца и Гильденстерна, а Горацио намерен рассказать Фортинбрасу, «как все произошло». Нам остается лишь присоединиться к трогательным словам Горацио о покойном принце:

Почил высокий дух. Спи, милый принц,
Спи, убаюкан пеньем херувимов!

      Акт V, сцена 2, строки 360—361

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница