Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Глава вторая. «Чудо-дома» как отражение духа времени

Уильям Харрисон был всего на год младше королевы. Елизавета родилась в одной из палат Гринвичского дворца, названной впоследствии палатой Святой Девы, в канун Рождества Девы Марии в 1533 году*. Он — в доме рядом со «Святым ягненком» на Кордвэйнер-стрит, которую иначе называли Боулейн, утром 18 апреля 1534 года. В течение неспокойных двадцати пяти лет, пока ее готовили — и в большей мере она готовила себя сама — к великой непредсказуемой судьбе, он посещал школу Святого Павла, потом Вестминстерскую и впоследствии Оксфорд, собираясь стать магистром свободных наук В год ее коронации, когда она взошла на престол, он переехал в Редвинтер в Эссекс, где жил за счет своего покровителя сэра Уильяма Брука, лорда Кобэма — друга новой королевы. И пока Елизавета и ее двор создавали новую эпоху, символами которой они стали, он наблюдал и записывал то, что происходило вокруг.

Харрисона не интересовала высокая политика или крупные исторические события, он собирал факты, которые сообщали об изменениях, происходящих в его родной Англии. Сведения о природных ресурсах, птицах и зверях, почве и воздухе, оружии и кораблях, людях и законах, домах и дворцах — гигантский компендиум «Описание Англии», опубликованный как введение к «Хроникам» Холиншеда. Харрисон был одним из немногих людей елизаветинской эпохи, кто оставил свои комментарии. И отступления этого упорного кокни часто могут поведать нам столько же, если не больше, чем информация, которую он собирал с таким усердием. Именно из его комментариев мы узнаем, что он считал всех юристов мошенниками, коллекционировал римские монеты, был страстным садоводом, держал мастифа, был женат на полуфранцуженке, варившей пиво, имел троих или больше детей и восторгался королевой.

Это было искреннее и неподдельное восхищение, без всякой лести и подхалимства, свойственного той эпохе. Возможно, он впервые увидел ее и проникся восхищением во время ее первой королевской процессии, состоявшейся в июле 1559 года, когда она отправилась с визитом к его патрону, лорду Кобэму, в поместье Кобэм в Кенте.

Так или иначе, годы спустя он написал об этих поездках: «Когда летом у нее возникало желание отдохнуть вне дома и ознакомиться с положением дел в стране, и услышать жалобы простого населения, обиженного ее нечестными чиновниками или их заместителями, каждый благородный дом был рад стать ее дворцом, и она пребывала там, сколько ей хотелось, прежде чем вернуться в один из своих собственных, где она оставалась, пока ей было это угодно». Так Харрисон поведал нам об истинной причине возникновения большинства выдающихся домов того времени.

С самого начала своего правления королева — когда верхом на лошади, когда в паланкине, позднее в новомодном экипаже, хотя она жаловалась, что путешествие в экипаже оставляет на ней синяки, — каждый год совершала поездку по одной из частей королевства. И хотя она, без сомнения, выслушивала жалобы своих подданных и ей, безусловно, удавалось немного развеяться, но все же было два главных мотива, побуждавших королеву отправляться в эти поездки. Первый — постоянно демонстрируя себя своему народу, она подняла собственную популярность до невообразимых высот. Второй — она экономила деньги.

Мы знаем о бережливости Елизаветы в отношении государственной казны и о ее личной прижимистости, но при этом забываем о том, что, зная, что ее народ не выдержит бремя поборов, она не взимала с него налогов. В год после Армады ее общий доход насчитывал менее 400 тысяч фунтов. Помимо обычных текущих расходов ей нужно было содержать флот из постоянных источников королевских доходов (налоги, таможенные подати, государственные земли). Сумма, собранная за все время ее царствования из экстраординарных парламентских налогов — и ключевым словом здесь является «экстраординарный», — составила около трех с половиной миллионов фунтов более чем за сорок лет. В таком случае не стоит удивляться, что во время своих путешествий Елизавета останавливалась в тех домах, где рассчитывала встретить — и встречала — щедрый и более чем королевский прием. Хозяину ее визит стоил целого состояния, а порой мог даже разорить.

Но те, кто оказывал гостеприимство королеве, делали на ней, или, точнее, с ее помощью, деньги, поскольку сама она не могла с ними расплатиться. Они получали из ее рук награды, титулы, земли, а также некоторые монополии, которые были весьма обременительны, поскольку к проблемам сбыта и потребительским издержкам добавлялись еще и комиссионные. Роберт Дадли сколотил целое состояние, получив разрешение облагать налогом клепаные бочки, сладкое вино, масло, смородину и бархат. Тем не менее он умер в долгах. Только на Кенилворт он истратил 60 тысяч фунтов, чтобы превратить его из маленького невзрачного дома в великолепный особняк; кроме того, у него были дома в Денби, Лондоне и Уонстеде. Все строилось так, чтобы быть достойным королевы, если она вдруг проедет по этому пути, — как это обычно и происходило. Однако те, кто возводил «чудо-дома», делали это не только ради будущего визита королевы, но и в память о ее посещении.

Хозяин, естественно, должен был принять не только королеву с парой камеристок Ему приходилось размещать и кормить весь ее кортеж, придворных и слуг. Ему также было необходимо позаботиться о конюшнях и корме для ее лошадей. Несмотря на ужасное состояние дорог, Елизавета обычно путешествовала со свитой из трехсот повозок, в каждую из которых были запряжены пять или шесть лошадей (Харрисон называет 400 двухколесных повозок и 2400 лошадей), так что вместить их всех мог только огромный особняк — «чудо-дом».

Давно исчезнувший Теобальдс в Хартфордшире был, или к тому времени стал, таким домом. Он принадлежал Уильяму Сесилу, который позднее получил титул лорда Берли. Его строительство началось в 1566 году в «скромном стиле». В письме к неизвестному другу от 14 августа 1585 года Сесил объяснял, как его дом превратился в нечто совершенно иное, чем изначально задумывалось: «Мой дом в Теобальдсе был начат мной по средним меркам, но разросся из-за частых визитов королевы. Чтобы угодить ей, я потратил больше, чем на его строительство. И при этом не обошлось без нескольких особых указаний Ее Величества. Из-за того, что ее спальня (которая для меня была вполне подходящей) показалась ей маленькой, мне пришлось увеличить комнату до больших размеров...»

Интересно было бы узнать, что сказала королева о маленькой убогой комнате, которую ей предоставили вначале, комнате, которая была вполне подходящей для Сесила — или, по крайней мере, так он говорил, возможно, с некоторой ноткой лицемерия. Но после ряда изменений, превративших этот дом в одну из достопримечательностей того времени, королева, должно быть, одобрила его, потому что посетила своего государственного казначея не менее дюжины раз за время своего правления, и каждый визит обходился ему примерно в 3 тысячи фунтов стерлингов.

Сэр Томас Грешем, финансовый волшебник, также не избежал критики со стороны Елизаветы, но по прямо противоположной причине. Королева пожаловала ему Остерли-парк, некогда принадлежавший аббатисе Сиона. Здесь Грешем выстроил великолепный дом, и в 1577 году, когда он был закончен, королева явилась, чтобы взглянуть на него. Дом заслужил ее одобрение, однако внутренний двор показался ей слишком большим, и она посчитала, что было бы лучше разделить его стеной. Высказав свои пожелания, она отправилась ужинать и спать.

Что же сделал сэр Томас? «Ночью он послал за рабочими в Лондон, которые быстро и тихо сделали свое дело, так что на следующее утро внутренний двор был поделен надвое, хотя еще прошлым вечером он был одним целым»1. Так, по словам комментатора, «деньгам подвластно все». Елизавета, вероятно, спала очень крепко или дом был столь огромным, что королевские покои находились за мили от двора. В противном случае трудно поверить, чтобы она не услышала рабочих — и не обругала бы их на чем свет стоит. Но королеве понравились дом и разделенный стеной двор, так что она осталась на несколько дней.

Грешем организовал для нее роскошные развлечения. В их числе были верховые прогулки по новому парку, который появился в результате огораживания Хаунслоу-Хит. Там были гнездовье цапель и декоративные пруды. Перед королевой разыграли представление и устроили пир горой. Но произошел один несчастный случай: кто-то из местных жителей, возмущенный огораживанием, поджег изгородь нового парка. Это вызвало столь сильное раздражение королевы, что она упекла за решетку четырех человек. Она могла позволить себе высказывать недовольство, но никто другой не смел этого делать — и выйти сухим из воды.

Примеру лорда Берли и сэра Грешема последовали и другие люди и наперебой начали возводить огромные, замысловатые и причудливые дома; владельцы многих из них могли заявить, и часто справедливо, что «здесь останавливалась королева Елизавета». (По этой же причине некоторые деревенские кузнецы выставляли на продажу, хотя, возможно, не имея при этом веских доказательств, подковы, потерянные одной из многочисленных лошадей ее кортежа.)

* * *

Дома строили не только представители аристократии и богачи. Во все времена для строительства были необходимы две вещи — земля и деньги, а в елизаветинскую эпоху земля и богатство перестали быть достоянием узкого круга. Свободная земля появлялась в результате упадка и разложения феодального строя, а также конфискации монастырских земель. Первое происходило постепенно, второе — внезапно, но и то и другое случилось до 1558 года. Что касается денег, то некоторые подданные Елизаветы получили их в наследство, некоторые украли, а многие — заработали.

Однако строительство церквей и соборов было не для них. И дело не только в том, что средневековый период обеспечил их сполна этими сооружениями, но, вполне вероятно, и в том, что они не были уверены, как должен выглядеть некатолический храм. Они также не строили крепостей, укрепленных замков и обнесенных крепостной стеной поместий. Дома у них воцарился мир, и, кроме того, черный порох в полную силу проявил свои способности. Стены, на которые было так трудно взобраться, теперь легко можно было разнести из пушки, так что они — с бойницами и башнями — больше не гарантировали безопасность. Они были столь же бесполезны, как и украшения, поэтому подданные Елизаветы строили дома — огромное количество домов. И чем больше они богатели, тем более роскошными, витиеватыми, причудливыми и даже эксцентричными становились их жилища. Основанные на совершенно простом и ничем не сдерживаемом желании поразить глаз великолепием, «чудо-дома» часто были выражением неудержимого бахвальства своих владельцев, которые стремились показать собственное величие с помощью кирпича и камня.

Новое дворянство, мелкие сквайры и богатые торговцы отдавали предпочтение большим особнякам или поместьям, тогда как мелкие землевладельцы и йомены строили фермерские дома и коттеджи. Торговля шерстью перестала быть столь доходной, как прежде, поэтому королева мудро побуждала их перейти с разведения овец на пахотное земледелие. Это означало, что в поле требовалось все больше рабочей силы, и — как следствие — появлялось все больше небольших домиков и коттеджей. И хотя в середине столетия фермеры получали наличными не больше нескольких шиллингов, к концу века, несмотря на возросшую ренту, они начали процветать и могли позволить себе строить и обставлять новые дома.

Однако при Елизавете не возникло нового архитектурного стиля. Это был плод мезальянса между низкокачественной готикой, ранним стилем «Тюдор» и плохо понятым и грубым классическим стилем, который пришел из Италии, где Ренессанс уже вступил в стадию упадка, через Францию и Нидерланды, значительно при этом пострадав. В результате порой появлялись совершенно ужасные в архитектурном и декоративном плане отпрыски. Более того, строительство — особенно больших домов — часто происходило настолько неспешно, что в процессе возведения дом несколько раз менял свой облик, и если даже это не касалось планировки, то по крайней мере затрагивало детали. Понадобилось 30 лет, чтобы построить Лонглит, в то время как Кайр-парк, относительно небольшой дом, начали строить в 1588 году и еще не закончили, когда его владелец сэр Эдвард Питтс умер в 1617-м, оставив по завещанию 2 тысячи фунтов на его завершение.

Конечно, тогда уже знали и использовали масштабные планы, но архитекторов в современном смысле этого слова не было. Иногда план дома покупали у придворного топографа, но еще чаще его составлял бригадир каменщиков. Он вместе со своими рабочими строил каркас дома и получал за это в среднем по 7 пенсов в день. Внутренней отделкой, потолками, стенами и лестницами занимался старший плотник со своей бригадой. Пока шло строительство, главный каменщик и плотник, как и хозяин дома, вносили новые идеи. Уильям Сесил и Эдвард Питтс лично выполнили несколько набросков для своих домов, чтобы сделать их более примечательными и выдающимися, если не сказать экзотическими. Все это действительно впечатляло людей того времени, однако для современных любителей архитектуры, пытающихся датировать тот или иной дом эпохи Елизаветы, создает значительные проблемы.

Возьмем, например, Лонглит в Уилтшире и Хардвик-холл в Дербишире. Эти дома совершенно не похожи, хотя оба были построены при Елизавете. Лонглит был начат в 1554-м и завершен в 1567 году, и в тот же год сильно пострадал от пожара. Работы над ним снова начались в 1568-м, а в 1575 году там останавливалась Елизавета, несмотря на то что верхний этаж особняка был, вероятно, еще недостроен. Лонглит, наверно, самый прекрасный образчик тюдоровской архитектуры очень короткого периода ее высокого Возрождения. Этот дом обладает уравновешенностью зрелости, в нем нет юношеской чрезмерности и старческой эксцентричности. Ему также не свойственны грубый эксгибиционизм прошлого и будущий декаданс. Он симметричный, гармоничный и сдержанный. Это четырехсторонний дворец без выпирающих углов, а игра света и тени на плоском фасаде достигается благодаря предусмотрительно расположенным пролетам. Он весь словно состоит из окон и сверкает роскошью. И в то же время ничто не нарушает спокойствия его внешнего облика, так как все лестничные башни и дымоходы находятся в двух внутренних дворах. Пожалуй, только эти два двора и уцелели после пожара в 1567 году. Благодаря своей сдержанной красоте Лонглит считается одним из самых выдающихся особняков елизаветинской эпохи.

На строительство Хардвик-холла ушло всего семь лет (1590—1597). И он был построен женщиной, Бэсс Хардвикской, которая родилась на пятнадцать лет раньше Елизаветы и пережила ее на пять лет. Но более существенно то, что она пережила четырех своих мужей и, возможно, именно по этой причине могла позволить себе расходы на строительство.

Четыре раза супружеское ложе она согревала
И каждый раз столь искусно,
Что, когда смерть забирала мужа к себе,
Он все свои деньги оставлял вдове.

Бэсс обладала неспокойным характером. Говорят, что она была довольно отталкивающей, «гордой, неистовой, эгоистичной и жестокой; она строила, покупала и продавала имения, занималась ростовщичеством, сельским хозяйством, торговала свинцом, углем и лесом». Ее доход составлял около 66 тысяч фунтов в год — и в то время не было ни подоходных налогов, ни добавочных сборов, которые могли бы съесть какую-то часть ее прибыли.

Бэсс была неутомимым строителем: она построила Олдскот, Уорксоп, Болсовер и ранний Чатсворт (он был снесен в 1688 году), но Хардвик-холл остается величайшим из уцелевших памятников этой пожилой женщине, неприятной и властной, равнодушной и злой, вздорной, раздражительной и жестокой, но в то же время в каком-то смысле великолепной. Хардвик-холл был необычным, как и его хозяйка. В нем было много окон — как и в Лонглите, — но такого размера и в таком количестве, что поговорка «Hardwick Hall more glass than wall» («В Хардвик-холле больше окон, чем стен») выражает на первый взгляд все, что можно сказать об этом доме. На самом деле стены этого романтического и невероятного дома построены из великолепного золотого камня с прожилками. В отличие от Лонглита он не был похож на дворец. Квадратные башни, которые фактически представляют собой чрезмерно увеличенные эркеры, возвышают этажи здания, так что внешне дом напоминает скорее замок Замок, которому расхотелось быть унылой крепостью, и он решил стать утонченным и элегантным, с налетом высокомерия, соответствующего его новому виду.

Здесь не было внутреннего двора. На самом деле дом был узким и длинным, скорее прямоугольным, чем квадратным, и его внутреннее убранство, как в большинстве роскошных особняков того времени, плохо соотносилось с внешним видом.

* * *

Тем не менее, если говорить очень обобщенно, главной чертой елизаветинской архитектуры была определенная симметрия фасада. Отказавшись от укрепленных стен, здания стали строить с большим количеством углов, что привело к появлению знакомых планов в виде букв Е и Н; хотя, конечно, наиболее ярые консерваторы продолжали строить дома с внутренним двором в стиле «Тюдор».

Выбор участка для дома был не менее важен, чем сам дом. Эндрю Бурд, врач, которого пастор Харрисон крайне не любил, дал несколько разумных указаний касательно выбора места для дома. Он решительно советовал отказаться от строительства возле зловонных прудов, рвов и каналов. Дом должен иметь четырехугольный двор, в котором будут размещаться жилища слуг и конюшни для верховых лошадей. Ворота должны располагаться напротив главного входа, но не строго на одной линии. Конюшни для рабочих лошадей, скотобойня, хлева и пивоварня должны находиться в полумиле от дома. Ров — если таковой имеется — следует наполнять свежей водой, регулярно чистить и не сбрасывать в него отходы с кухни и нечистоты. В поместье также должны быть огороды, фруктовый сад, парк, пара стрельбищ и площадка для игры в шары.

Большое поместье было почти самостоятельной деревней или городом в миниатюре, но оно вовсе не собиралось подражать Лондону обилием мусора и грязи. Френсис Бэкон, которого в большей мере интересовала природа человека, чем гигиена, однажды мудро сказал: «Тот, кто строит прекрасный дом на дурном месте, заключает себя в тюрьму». На взгляд Бэкона, дурное место — это место с нездоровым воздухом, труднодоступное, с плохой торговлей, плохими соседями, недостатком леса, воды, тени, укрытий и неплодородной почвой. Слишком близко или слишком далеко от больших городов, отсутствие условий для охоты и скачек — все это способствовало тому, чтобы место было признано дурным. Ведь в таких условиях человек мог бы точно так же находиться на корабле или сидеть в тюрьме, куда бедный Эндрю Бурд и в самом деле был заточен на некоторое время за колдовство.

Уильям Харрисон был не таким придирчивым. Он удивлялся тому, как много было построено новых домов, но был слишком сдержан, чтобы сокрушаться по поводу их качества. Эти современные дома, по его мнению, были несравнимы с теми, что строили во времена правления Генриха VIII, которого он называл довольно таинственно: «единственным Фениксом своего времени за качественную и надежную каменную кладку». Вспоминая старые добрые дни, когда строили крепко и на века, и глядя на непрочные постройки елизаветинского времени, Харрисон грустно заметил: «Хотя и сейчас есть много внушительных домов, возведенных в разных частях нашего острова, однако они скорее поражают необычным видом, словно бумажные постройки, но не отличаются надежностью и прочностью; тогда как, например, его (Генриха) здания превосходили их во всем, и поэтому им справедливо следует отдать предпочтение перед всеми остальными».

Во многих из этих новых «бумажных домов» должно было быть чертовски холодно, так как они были повернуты к северо-востоку. В то время люди твердо верили, что «южный ветер вредоносен и несет опасные испарения»2. Однако те, кто строил коттеджи и фермерские дома, не были охвачены этими новомодными гигиеническими идеями и по-прежнему грелись на южной стороне. Но ренессансные черты, проявившись сначала в крупных особняках, постепенно проникли в более мелкие поместья, а затем в дома фермеров и даже коттеджи.

Небольшие особняки, усадьбы зажиточных городских торговцев, дома местных сквайров, новые дома йоменов — многие йомены были более состоятельны, чем мелкие дворяне того времени, — строили люди, которым вряд ли суждено было принимать у себя королеву, но они, вероятно, имели большие семьи и часто приглашали гостей. Именно им сельская Англия обязана большей частью своей типичной архитектуры. Однако размеры и внешний вид этих домов также удивительно разнились. Честлтон-хауз в Оксфордшире — почти совершенный пример позднего елизаветинского стиля, переходящего в якобитский. Эту миниатюрную копию большого поместья с внутренним двором построил преуспевающий фермер. Не так далеко от этого дома находится его полная противоположность — крохотный серый Оулпен в Глостершире. Маленький уединенный домик, окруженный гигантскими тисами, был построен намного раньше. Комптон Виниатс, сразу за границей Уорикшира, не был похож ни на один из двух предыдущих, разве что расположен приблизительно в том же районе. Он беспорядочно разросся в разные стороны, так как почти не имел никакого плана. Его постоянно достраивали то тут, то там, начиная с 1525 года. К счастью, Англия просто усыпана, или скорее украшена, мелкими особняками и домами. Многие из них теперь известны и знамениты, но есть еще множество других, спрятанных в небольших деревеньках, вдалеке от больших дорог и туристических маршрутов. А к некоторым из них ведет столь узкая, извилистая, изрытая и топкая зимой тропа, что житель того времени и даже сама Елизавета, окажись она в современной Англии, без всякого колебания с первого взгляда узнали бы и дорогу, и дом.

Конечно, никто не мог быть застрахован от внезапного появления королевы. Однажды субботним вечером 1572 года миссис Томас Фишер, живущая возле Кенилворта, села ужинать, когда к ней, совершенно неожиданно, прибыла Елизавета. Она решила заглянуть по-соседски, под влиянием минуты, на пути из Кенилворта в Уорик. Королева и ее свита присоединились к миссис Фишер за ужином, и затем Елизавета отправилась навестить бедного мистера Фишера, который «сильно мучился от подагры»3 Мистера Фишера вывели в галерею, и он готов был опуститься на колени, или скорее «рухнуть на пол», но королева ему не позволила и «успокоила его самыми любезными словами». Королевская милость или шок от внезапного появления Ее Величества столь удивительным образом подействовали на подагру мистера Фишера, что в понедельник он сел в седло, присоединился к королеве и прискакал обратно вместе с ней, когда она возвращалась из Уорика в Кенилворт. Нам известно, что позже он раскаивался в этом своем поступке, но неизвестно почему. Это раскаяние никак не было связано с повторением приступа подагры, поскольку наш комментатор туманно заметил, что «характер мистера Фишера не был ни для кого секретом»4, и на этом умолк. Совершенно очевидно, что у миссис Фишер был большой дом. На это указывают наличие галереи и тот факт, что все сопровождавшие королеву люди были сразу накормлены, так что мистер Фишер был, без сомнения, «великим» человеком по меркам той эпохи.

* * *

Фермеры занимались строительством сами или заказывали для себя дом. Не связанные больше манориальной системой, которая обязывала их поставлять продукты только для своего лорда и собственной семьи — и именно в такой очередности, — они вели активную торговлю в крупных городах и процветали. Сельское хозяйство стало индустрией, и в удачные годы наступал настоящий бум в строительстве фермерских домов. В неурожайные годы строительство прекращалось и, хуже того, тысячи людей голодали.

Сложность и особенность фермерских домов того времени — по крайней мере, для нас — объясняется местными материалами, которые использовались при строительстве. Крупные особняки, где бы их ни возводили, строили из обработанного камня, который привозили из-за границы, или из кирпича. Но фермерские дома и, в меньшей степени, коттеджи сообщают нам не только о богатстве владельца, но и о природе того края, где он жил. В восточных графствах, богатых лесом, кремнем и известковым песчаником, дома строили из дерева, промазанного глиной или цементом. Иногда дома снаружи оставляли деревянными, а иногда целиком штукатурили. Внешняя штукатурка, появившаяся только в XVI веке, предохраняла дом от воздействия плохой погоды и улучшала его внешний вид. Старые мазанки стали усиленно покрывать известковой штукатуркой — долговечным и прочным раствором с добавлением щетины и коровьего навоза. Однако эти фермерские дома северо-восточных и восточных графств столь же мало походили на «черно-белые» дома Честера, как каменные дома Норфолка на дома из известняка, построенные в горах северных графств. В Суссексе дома строили в основном из кирпича или камня, а затем обшивали деревом. В некоторых частях Эссекса, Мидлсекса и Херефордшира дома облицовывали деревянными досками. Позднее английские колонисты привезли эту идею в Новую Англию и построили там прекрасные дома и церкви, сумевшие выстоять несколько столетий.

В местах, где было мало леса, но достаточно камня, жилые дома, сельскохозяйственные постройки и ограждения на ферме почти целиком сооружали из камня. Черный гранит, такой мрачный и трудный для обработки, придал Корнуоллу его угрюмый таинственный вид. Замечательные дома Котсволдса (Глостершир) построены из золотого, серого и розового известняка. Однако в Девоне положение было сложнее. Там не было ни достаточно леса, ни камня, поэтому для строительства использовали смесь глины, гравия и соломы. Дома возводили на каменном фундаменте и покрывали соломой, нависавшей над домом, как нахмуренные брови. Эти постройки послужили не одному поколению.

Фермерские дома в эпоху Елизаветы строили из множества различных материалов, но их планировка не слишком различалась. В них была только одна комната в центре, что объясняло узкие пролеты высоких и крутых крыш, особенно в Котсволдсе. Нижний этаж здания был разделен на две, возможно, на три комнаты, тогда как фермер и его жена занимали спальню, стратегически расположенную наверху лестницы. Одна половина предназначалась для дочерей и служанок, а другая — для сыновей и слуг мужского пола. Перегородки были деревянными, и все комнаты сообщались между собой. Если в доме был чердак, где спал наемный рабочий, то снаружи туда часто вела отдельная лестница.

В городе, где пространство ценится слишком дорого, домов того времени осталось намного меньше. В Лондоне не сохранилось ни одного дома, целиком принадлежащего той эпохе. Особняк в одном веке, в следующем веке он становился магазином, а затем просто жилым домом, пока его в конце концов не разрушали пожар, бомбы или команда подрывников. Если же он сумел избежать всех этих опасностей и время вернуло ему былую «важность», им можно полюбоваться за небольшую плату.

При Елизавете население Лондона меньше чем за полстолетия увеличилось в два раза. За время ее правления Лондон превратился из старого города-крепости в оплот королевы и коммерческий и гражданский центр. Однако внутри городских стен по-прежнему были небольшие открытые пространства с садами, деревьями, внутренними дворами и конюшнями. Эти неровные серповидные участки, окруженные стенами, тянулись от Тауэра на востоке до грязной Флит-ривер на западе. Лодки энергично курсировали вверх и вниз по реке, так как в то время существовал только один каменный мост, соединявший восточную и западную части города. Кроме Лондонского моста было еще девятнадцать арочных мостов, — но когда вода поднималась высоко, ни одна лодка не могла проплыть под ними, — а также разводной мост и шлюз на юге реки, над которым выставляли насаженные на пики головы казненных преступников.

Сити с его мэром, гражданами и милицией в сущности был государством в государстве. Ни Елизавета, ни аристократия не имели здесь никакой власти, хотя они частенько занимали деньги у его граждан. Даже сегодня королева не может войти в Сити без разрешения лорд-мэра. После Войны Алой и Белой розы** Сити с облегчением приветствовал первого представителя династии Тюдоров. Он помогал Марии Кровавой во время бунта Уайатта и поддерживал Елизавету. Лондонский Сити и Тюдоры на самом деле хорошо ладили.

В Сити находились рынки Вест- и Ист-Чипа, Поултри, Ньюгейт-стрит, Корнхилл, Лиденхолл и Грейсчерч-стрит и в его северной части размещался промышленный квартал. Между Ист- и Вест-Чипом располагались дома знати и торговцев. Правда, еще до правления Елизаветы дворянство стало переезжать из средневекового города, оставляя его торговцам и промышленникам, и строило новые особняки возле королевского двора и Вестминстера и на окружавших его полях. Лондон простирался на узкой полосе вдоль реки от Шедвелла на востоке до Вестминстерского аббатства на западе. Он разрастался и на север, выходя за стены Сити на те земли, что когда-то были монастырскими, и на юг, параллельно реке. Челси, Баттерси и Бромптон были тогда окружены пашнями, деревушками, так же, как и Мери-ле-бон, Паддингтон, Ислингтон и Хокстон.

Сэр Томас Грешем предпочел построить свой новый дом внутри стен Сити, в Бишопсгейте, где однажды вечером в 1579 году с ним на кухне случился удар, и вскоре после этого он умер. Граф Лейстер возвел свой городской дом возле Уайтхолла, на Лейстерских полях, а Уильям Сесил выбрал место возле реки на северной стороне Стрэнда. Там он построил «прекрасный кирпичный дом, пропорционально увенчанный башенками, внутри его украшали любопытные и редкие устройства». Оба дома были очень похожи по планировке на загородные усадьбы того времени, только меньшего размера.

Однако жилище среднего лондонца было совсем другим — оно подчинялось простому плану, который сохранился еще со Средневековья. Перед домом был узкий палисадник, комнаты на каждом этаже выходили на улицу и во двор или в сад, находившийся позади дома. Эти постройки не слишком отличались от многих современных лондонских домов. В большинстве таких домов на первом этаже располагались погреб, лавка и кухня, затем шли еще два или три этажа и чердак Многие дома были ужасно переполнены, там было темно, полно блох и крыс. В узких переулках между домами ночью прятались бродяги и воры, а днем, среди кухонных отбросов и экскрементов, играли дети.

Из-за нехватки пространства для строительства новым домам тоже приходилось следовать этой модели. Зажиточные торговцы среднего класса — в отличие от крупных магнатов — строили жилища, внешне ничем не отличавшиеся от этих узких домов. Снаружи такой дом можно было принять за два или три дома, хотя на самом деле он был один, несмотря на наличие двух или трех фронтонов и передних дверей. Похожие на «двойню» или «тройню» дома внутри были просторными, а позади них хозяева разбивали прекрасные сады. Трудно сказать, чем объяснялась приверженность такому плану строительства: то ли отсутствием воображения, то ли тайным нежеланием выделяться, то ли практичным опасением показаться слишком богатым.

Прекрасным образцом здания такого типа, относящегося к елизаветинской эпохе, является жилой дом Шерар Мэншн в Шрусбери. Снаружи он выглядит как три. В нем три этажа и все три яруса заканчиваются фронтонами, а верхние этажи нависают над улицей — чем выше, тем дальше, тогда как мелкие эркеры еще больше выдвигают их вперед. В подобных домах с выступающими этажами верхняя комната всегда самая большая и, как правило, ее отводят под гостиную. В целом дом построен в готическом стиле, но консоли, которые поддерживают — хотя на самом деле это только видимость — выдвигающиеся этажи, выполнены в ренессансной манере. Так что в Шрусбери можно увидеть настоящие елизаветинские дома.

Тюдоры установили законы и навели порядок на границе Уэльса, что принесло Шрусбери и окружающим его районам процветание. Местные жители торговали шерстью и льном с Уэльсом и, благодаря тому, что река Северн была судоходной на протяжении сорока миль, они также вели множество дел с Глостером и Бристолем. В разбогатевшем Шрусбери было построено прекрасное здание для торговцев мануфактурными товарами, каменное здание рынка и большое количество деревянно-кирпичных домов. Они могут рассказать нам намного больше о том, каким был город времен Елизаветы, чем великий и могущественный Лондон.

* * *

Вид загородных домов, независимо от их величины и важности, значительно изменился за эти полвека. Большой холл — отличительная черта Средневековья и стиля «Тюдор» — утратил свое значение как главной столовой и гостиной. Теперь его иногда обшивали панелями, и он превращался в парадный холл, из которого на верхние этажи вела большая лестница с резной балюстрадой и колоннами, часто выкрашенная в какой-нибудь цвет. Здесь, на верхнем этаже, находилась длинная галерея, которая стала главным пространством дома. Освещенная, как правило, только с одной стороны, она стала характерной чертой елизаветинских домов второй половины XVI столетия. Генрих VIII построил галерею с одиннадцатью окнами вдоль восточной стены во дворце Хэмптон Корт. В окна было вставлено стекло, расписанное геральдическими символами, а сверху шли лепной бордюр и расписной и золоченый карниз, который соединялся с богатым рельефным потолком, украшенным «1256 блестящими золотыми шариками и позолоченными листьями»5. Возможно, что именно здесь Генрих — одетый во все желтое с белым пером в головном уборе — отплясывал на следующий день после смерти Екатерины Арагонской***. По его словам, он надел желтое в знак траура — и, танцуя, держал на руках рыжеволосую девчонку, Елизавету, а та хохотала от удовольствия.

В любом случае, во время правления Генриха галереи еще не были распространены, и венецианский посол при его дворе счел их заслуживающим внимания новшеством, поэтому и описал в официальном донесении правителям Синьории, а венецианцы были очень внимательны к деталям. «Галерея, — сообщал он, — представляет собой длинный портик или коридор без комнат, с окнами на каждой стороне, выходящими на сады или реку, ее потолки чудесно украшены камнем и золотом; и на внутренней обшивке резного дерева изображены тысячи прекрасных фигур». Под фигурами здесь понимается не человеческий облик, а различные узоры.

Новая деталь дома — длинная галерея — дала елизаветинцам возможность щедро продемонстрировать свои богатства. Но, несмотря на богатство и великолепие потолка, стен и окон, галерею было очень трудно отапливать, так что помимо одного или нескольких каминов зимой для этой цели использовали переносные жаровни. В дождливую погоду галерея превращалась в то, что американцы называют «комнатой для игр и развлечений». Там часто устраивали маскарады, играли в игры, танцевали и слушали музыку, фехтовали на рапирах или даже на палашах. Там прогуливались зимой, когда в окна бился дождь, порывистый ветер завывал в дымоходах и недостаточно мощные печки давали больше сажи, чем тепла. Большой холл и галерея были публичными комнатами, поскольку великие елизаветинцы вели активную общественную жизнь и получали от этого удовольствие. Но комнаты для членов семьи и гостей, столовые и кабинеты тоже стали привычной частью домашней планировки.

«Размещай свой кабинет над холлом», — советовал Эндрю Бурд еще до 1558 года6. Он рекомендовал размещать кладовую для продуктов в глубине дома, рядом с ней кухню, а также кладовые для кондитерских продуктов и мяса. Так кабинет превращался в уединенное и относительно спокойное место. Конец холла, где располагалась кухня, был отгорожен ширмой, которая скрывала двери, ведущие на кухню и в кладовые. Что касается личных помещений — таковыми были спальня и приемная, — то дом нужно было строить действительно просторным, чтобы обеспечить ими всю семью, в которую входила также и челядь. Личные комнаты обычно строили вокруг внутреннего двора.

В Теобальдсе жили тридцать человек, каждый из которых, по-видимому, имел свою комнату. Там также был холл примерно в 60 футов длиной и 30 футов шириной, в котором «находилась очень высокая гора, сложенная из натуральных камней разного цвета, и из нее изливался великолепный фонтан; вода из него стекала в большую круглую чашу, или бассейн, который поддерживали фигуры двух дикарей»7. Каждую сторону холла украшали шесть искусственных деревьев с листвой, натуральной корой, птицами и фруктами, выполненных так искусно, что их было «невозможно отличить от настоящих деревьев».

Теобальдс был одной из величайших построек Англии, от которой, к сожалению, ничего не осталось. Нам известно, что там были башни и пять внутренних дворов, которые необходимо было миновать, чтобы попасть с Лондонской дороги в дом. Последним был закончен внутренний двор с фонтаном. В зданиях, окружавших остальные дворы, было достаточно комнат, чтобы разместить там королевский двор. Дело в том, что в Теобальдсе, или Тиббалсе, как его называла Елизавета, она принимала послов. И везде, куда бы она ни отправлялась, на ее пути были толпы просителей. Говорят, что хотя она часто плохо обращалась со своими придворными, раздавала им тумаки, теряла самообладание и впадала в гнев, к простым людям, кем бы они ни были и где бы ни находились, относилась с величайшей добротой и мягкостью. Она улыбалась им, слушала, успокаивала — и похищала их сердца.

Сохранилось описание Теобальдса, приведенное в отчете королевского землемера в 1650 году — во время протектората, когда он и был разрушен. Теобальдс сменил владельца за много лет до того, как сын Сесила, граф Солсбери, передал его Якову I в обмен на Хэтфилд-хауз и поместье, бывшие собственностью короны. К тому времени, возможно, здание уже претерпело значительные изменения, однако в отчете говорится о двух главных четырехугольных дворах, окруженных строениями, часовом дворе, о дворе для провианта и голубятне. В отчете сообщается, что площадь двора с фонтаном составляла 86 квадратных футов и на его восточной стороне была построена крытая галерея. На нижнем этаже здания находился Большой холл со сводчатой деревянной крышей и «необычной резьбой». На том же этаже размещались главные комнаты, гостиная и приемная. Этажом выше находилась королевская комната и к ней примыкали гостиная, уборная, королевская спальня и галерея длиной в 123 фута. На третьем этаже располагались комнаты с террасами и галереями на крыше. В других дворах тоже были похожие апартаменты и отделенные от них богатые комнаты. И в дополнение к четырем башням там, по-видимому, была еще одна большая башня, располагавшаяся «посередине и над остальными», выполненная «в форме фонаря, каждый угол которой увенчивали разные башенки; там были подвешены двенадцать колокольчиков для перезвона и часы с курантами и всякой всячиной». Этот отчет был составлен спустя девяносто лет после постройки дома и теперь уже невозможно судить, насколько его описание соответствует Теобальдсу, построенному лордом Берли.

Сесил значительно перестроил Берли-хауз в Нортгемптоншире, но, как написал в письме другу, «возвел стены» на старом фундаменте, сохранившемся с одной стороны: ведь «это оставил мне мой отец». По сравнению с Теобальдсом этот дом с большим передним фасадом и башнями по обе стороны казался более консервативным и традиционным. Там была еще одна большая башня, которая заканчивалась украшенной обелисками площадкой для часов, увенчанной опять же обелиском.

Обелиски использовались очень часто не только как архитектурное украшение, но и для отделки не менее красивых, но значительно уступающих в размере сооружений, построенных, чтобы принять великих — и не очень — подданных Елизаветы, после того как смерть отделит их душу от тела.

Сесил, как полагали некоторые, предпочел Берли-хауз другим своим домам, потому что надеялся, что впоследствии его сын Роберт «сможет его содержать, учитывая, что в этом графстве найдется дюжина домов большего размера, которые принадлежат людям, находящимся ниже меня по рангу и положению». Берли-хауз был великолепным особняком, и заявление, что в то время в Нортгемптоншире можно было увидеть дюжину еще более выдающихся домов, является для нас свидетельством того, какого размера и в каком количестве тогда возводили подобные здания — причем люди менее великие, чем государственный казначей.

Архиепископ Кентерберийский был не так богат и обладал более скромным жилищем, поэтому когда в 1574 году Елизавета нанесла ему визит в его летнем дворце в Кройдоне, казалось, что до ее приезда там царил полный хаос, так как его слуги просто сбились с ног, пытаясь пристроить ее длинный кортеж К списку блистательных гостей прилагалась сердитая записка, в которой говорилось о возникшей проблеме с размещением. Она была подписана Дж. Бауером, одним из придворных королевы. «Для королевских слуг, — писал он, — я не могу найти ни одной подходящей комнаты, чтобы их разместить, но я сделаю все возможное, чтобы куда-нибудь их пристроить». Там была такая неразбериха, что пока не были произведены некоторые перестановки, личные камердинеры и мистер Драри могли попасть к себе только через комнаты леди Оксфорд. Что касается мистера Хэттона (того Кристофера Хэттона, о котором говорили, что ему потребовалось двадцать лет, чтобы танцами добиться расположения королевы), Дж Бауер вообще не знал, куда его пристроить. Для несчастной леди Кэрави не нашлось комнаты с камином, поэтому ей пришлось ночевать не во дворце, а «рядом с миссис Пэрри и остальными служанками». Что до миссис Шелтон, одному Богу известно, где ей пришлось спать. Мистер Бауер решил попытаться найти для нее место где-нибудь в Кройдоне. «Это все, что я способен сделать в этом доме», — на этой полной безысходности фразе записка заканчивается.

Кроме комнат для гостей, в особняке должны были быть апартаменты для королевы. В начале ее правления — и до того, как началось строительство соперничающих между собой по богатству домов, — эти комнаты были небольшими и скудно обставленными (иногда обходились Большим холлом), но к концу правления королевские апартаменты стали просторными, роскошными и порой даже слишком богато обставленными.

Несмотря на все это показное величие, водопровод и канализация того времени оставляли желать лучшего. Воду брали из водоемов и колодцев, а в больших особняках — из фонтанов. Но в деревне водоснабжение было не такой большой проблемой, как в городе. В Лондоне и других крупных городах д ля доставки воды использовали узкие вверху и широкие у основания деревянные ведра, скрепленные железными обручами. В то время была весьма распространена профессия водоноса. Те, кто мог себе позволить заплатить, нанимали водоносов, чтобы они обеспечивали их дом водой, те, кому это было не по карману, сами таскали тяжелые ведра.

Сложнее, чем с водоснабжением, была ситуация с санитарией. В старых, обнесенных рвами замках, поместьях и в расположенных у ручьев или рек домах все эти водоемы использовались как открытая канализация. Те ужасные маленькие комнаты в башнях с дырой в полу, откуда нечистоты падали в ров или соединенную с ним канаву, были средневековым вариантом туалетов. Правда, в новых постройках того времени снова стали использовать ведра и для них выделяли отдельную комнату или комнаты. Слуги в больших домах пользовались общей уборной.

Кент, обращаясь к Освальду в «Короле Лире», говорит: «Милорд, позвольте, я сотру его в порошок и выкрашу им стены нужника»****. Для обозначения нужника тогда использовали слово «jakes», а слуги, которые следили за ведрами, были известны как люди свалки или отходов. Свалка была общей навозной кучей, куда обычно выливали содержимое этих ведер, если до этого не выплескивали его перед дверью, как это часто случалось, несмотря на многочисленные запреты.

Любопытно, что ватерклозет был изобретен в 1596 году и не кем иным, как сэром Джоном Харрингтоном5*, этим «дерзким поэтом, моим крестником», как называла его королева.

Харрингтон известил всех о своем изобретении с помощью произведения, которое чопорные викторианцы окрестили «неописуемо клоачной сатирой». В действительности эта сатира называлась «Метаморфозы Аякса», кроме того, были еще и некоторые памфлеты, например «Улисс против Аякса». В этом просматривался остроумный намек на jakes. Харрингтон был весьма обаятельным и остроумным человеком и, хотя часто навлекал на себя недовольство королевы, обожал свою крестную мать, а она — его. Его идеи санитарии намного опередили время.

Недовольство примитивными приспособлениями той эпохи заставило Харрингтона начертить схему своего изобретения и даже рассчитать стоимость! Чтобы показать, что в верхнем бачке должна быть вода, он нарисовал там нескольких рыб. Харрингтон тщательно просчитал затраты: бак из кирпича или из камня — 8 шиллингов6* и 6 пенсов; труба, выходящая из бака «с пробкой для смыва», — 3 шиллинга и 6 пенсов; сливная труба — 1 шиллинг; «рукоятка большой пробки с рычагом» — шиллинг и 6 пенсов. Каменное «сиденье для туалета» стоило столько же, сколько и бак, а самым дорогим был большой медный водовод — сливной шлюз, «через который поток в три дюйма устремляется в туалет». Он стоил 10 шиллингов. Как нам известно, сиденье было снабжено «возвышениями для локтей». Общая стоимость устройства составляла 33 шиллинга — но секретарь изобретателя сообщает, что «каменщику моего хозяина предложили за подобное устройство 30 фунтов». К счастью, королеву не оскорбила эта «сатира клоаки», и модернизированный туалет установили в Ричмондском дворце.

Тем не менее это революционное изобретение не вошло в общее пользование, и о нем вспомнили только 182 года спустя7*. Так что уже к XVI веку успела сформироваться типичная английская подозрительность к нововведениям, особенно в том, что касалось водопроводов и отопления. (Честно говоря, французы в этом отношении были еще более отсталыми. Сухой туалет внутри здания стал известен во Франции только в XVIII веке, когда он появился в качестве «английского новшества».) Но еще более поразительно, что мужчин предупреждали не мочиться в камин, но не потому, что считали это дурным тоном, а чтобы избежать неприятного запаха. Для отправления естественных потребностей в спальнях держали ночные горшки — jordan. Горшки большого размера изготавливали из сплава олова со свинцом.

* * *

По-разному решались и проблемы отопления домов. Несмотря на то что Эндрю Бурд настоятельно советовал обогревать спальные комнаты, во многих из них, вероятно, было очень сыро, так как он предостерегал об опасностях, поджидавших тех, кто спал в старых комнатах, населенных крысами, мышами и улитками. Для обогрева помещений богатые люди начали устанавливать в своих домах печи (в Виндзорском замке было две печи). Комнаты с печным отоплением были предназначены не для того, чтобы там «работать или питаться, а чтобы потеть», сообщает нам Уильям Харрисон. Но тем не менее именно в XVI веке родился один из вариантов парового отопления. Сэр Хью Платт придумал проводить тепло с помощью труб, отходящих от кухонного бойлера. Тепло — опять же это могло прийти в голову только англичанам — было предназначено не для отопления дома, а подводилось к разного рода растениям, чтобы они могли цвести вне зависимости от погоды.

Недостаток отопления в известной степени компенсировался летними и зимними гостиными. Первые строились так, чтобы там всегда были тень и прохлада, а вторые — на солнечной стороне. Френсис Бэкон даже советовал иметь «комнаты, согреваемые солнцем, для первой и второй половины дня»8. В представлениях Бэкона об идеальном дворце — предназначенном, чтобы развлекать правителя, — перемешались идеи римлян, ренессансные и восточные традиции: одна сторона для праздников и торжеств, другая — для жилья; впереди «величавая башня», галерея высотой в сорок футов, погреб, внутренние дворы, холл, комнаты и спальни с прихожими и соединенными с ними кабинетами, и даже лазарет на тот случай, если «суверен или какая-то важная особа вдруг заболеет». Он также советовал построить две маленькие комнаты с «роскошными куполами», которые следовало «изысканно вымостить и богато украсить коврами и прозрачным стеклом».

Стекло к тому времени настолько подешевело, что полностью вытеснило масляные холсты, картины, украшения из рога или решетки, по замечанию Харрисона, «выполненные из лучших или худших сортов дуба в виде шахматной доски». Окна вследствие этого становились все больше и больше, и хотя в домах раннеелизаветинского периода не так уж редко можно было встретить готические окна, типичной для того времени была простая решетка — вертикальные фрамуги, горизонтальные средники с квадратными или в форме бриллианта свинцовыми переплетами между ними. Такие окна прямоугольной формы с готическими карнизами или классическими лепными украшениями добавляли внешнему облику дома симметрию, а интерьеру — освещение.

Применение угля для хозяйственных и промышленных целей также повлияло на внешний и внутренний облик дома. Каминные трубы, которые прежде казались фантастическими скоплениями гигантских спиралей, приобрели прямоугольную форму и стали напоминать классические колонны. Сгруппированные по две или по три, они выделялись на фоне неба вместе с новыми парапетами, обнесенными балюстрадой или решетками, изогнутыми и зазубренными фронтонами, декоративными башенками и обелисками. На самом деле, фантастические фронтоны, парапеты, украшенные колоннами и антаблементами фасады придавали многим новым домам экзотический и причудливый вид.

Раньше в скромных жилищах была только дыра в потолке, через которую выходили коптящий дым и ядовитые пары, а также выскакивали искры, часто воспламенявшие соломенные крыши, хотя по закону их следовало поливать известью, чтобы обезопасить от огня. Теперь этого было недостаточно, и в городе начал расти просто лес каминных труб. И если «ранее каждый разводил огонь в своем очаге в холле, где он обедал и разделывал мясо»9, то теперь углубленные камины появились во многих комнатах.

Харрисон, как и следовало ожидать, не одобрял это внезапное увлечение очагами и каминами. Без сомнения, дом приходского священника зимой был ужасно холодным, но он полагал, что это только на пользу здоровью. По его мнению, огромное количество очагов представляет угрозу для здоровья и морального духа нации. «Сейчас у нас много каминов, — пишет он, — и в то же время наши дети жалуются на насморк, простуду и катар». И, вспоминая времена правления Генриха VIII, он добавляет: «Тогда у нас были только очаги в холле, и мы никогда не страдали от головной боли. Поскольку в то время считалось, что дым благотворно действовал на деревянные панели дома, то также полагали, что он был куда лучшим средством для поддержания здоровья хозяина дома и его семьи, чем какие-то знахари».

Плотный густой дым, заполнявший комнату, кажется, не только прекрасно предохранял дерево от порчи и лечил головные боли, но, должно быть, так прокоптил хозяина и его семью, что ни приличная простуда, ни бактерии инфлюэнцы не смогли бы зацепиться на закопченных слизистых оболочках их носа или горла.

Однако елизаветинцы не обращали внимания на эти предупреждения и пренебрегали опасностью заболеть простудой, потому что усмотрели в этих новых каминах еще одну прекрасную возможность проявить свою страсть к украшательству. Каминные доски стали самой важной деталью комнаты — и к тому же очень личной, поскольку их часто украшали инициалами владельца дома и его изображениями. Невезучий сэр Эдвард Питтс, который потратил двадцать семь лет на строительство дома и умер незадолго до его окончания, заказал две резные каминные доски для больших каминов. Одна должна была рассказывать историю Сусанны8*, а на второй были изображены Венера и Марс — она обошлась ему в 50 фунтов стерлингов.

Повальное увлечение каминами объясняется тем, что на смену старомодным плоским тюдоровским очагам пришли прямоугольные проходы. Так что очаг, который перестал неуклюже выдаваться в комнату, предоставил дополнительное пространство для отделки. Иногда каминные доски состояли из трех ярусов и напоминали роскошные ворота или экстравагантное сицилийское надгробие. Колонны или кариатиды — а иногда и те и другие одновременно — поддерживали антаблемент и верхний уровень, который украшали гипсовыми или деревянными панелями — резными, расписными и позолоченными. Часто сверху размещался еще один уровень с резными панелями, который увенчивали статуи.

Религиозные сюжеты были не менее популярны, чем классические — на резной панели над камином в Грейт Фулфорд-хаузе изображена сцена искушения Адама и Евы. Несчастная пара стоит под деревом, которое напоминает маяк, увенчанный листьями капусты, в окружении нескольких странных животных, и они так безнадежно и злополучно опутаны кольцами нескольких змей, что вся картина напоминает статую Лаокоона.

Такие большие камины нуждались в соответствующих аксессуарах, поэтому железные плиты из недавно возведенных литейных заводов в Суссексе, которые предохраняли стены от разрушения, пользовались спросом. Они имели рельефные края, их часто украшали изображениями птиц и цветов, перекрученными лентами или пилястрами, а также ставили даты и инициалы.

Эта традиция коснулась и железных подставок для дров в камине. Простые и красивые дровницы на вертикальных опорах, закручивающихся в завиток, которые были в ходу в Средние века, больше не устраивали изобретательных елизаветинцев. Поэтому опоры часто принимали форму колонны, стоящей на сильно искривленных ногах. Естественно, как сама колонна, так и изогнутые ножки украшались декоративными деталями, которые иногда использовали для присоединения ножек к основанию. Но порой основание делали в виде законченной фигуры. Некоторые из них выглядели довольно отталкивающе и напоминали сплющенных кариатид.

Для облицовки каминов очень любили использовать привозимый из заграницы цветной мрамор, а холлы богатых домов украшали полы в черно-белую клетку, выполненные из черного и белого мрамора. В фермерских домах были глубокие камины с балкой наверху, на которой иногда указывали инициалы владельца и дату, а каменные плиты клали прямо на землю. В коттеджах, как правило, обходились без камня.

Внутри дома стены теперь покрывали дубовыми панелями или, если дом был каменным, украшали лепной штукатуркой или тисненой кожей. Но как снаружи, так и изнутри стены были чрезмерно декорированы. Вместе с классическими колоннами и пилястрами появлялись толстые столбы крайне сомнительного дизайна. Неуемная фантазия беспощадно смешивала готическую геральдику, пухлых купидонов и гротескные фигуры с переплетающимися орнаментами. Последние были любимым украшением того времени. Они возникли в светлых декоративных мотивах итальянского Возрождения, но слишком долго пробыли в Антверпене, прежде чем пересечь Ла-Манш. В качестве прикладного украшения, каким было их первоначальное назначение, они были красивыми, нарядными и утонченными. Но, огрубленные немецким духом, они утратили внутреннюю логику и красоту. Орнаментом покрывали английский или еще чаще привозной скандинавский дуб, украшали им красный кирпич или камень, и с неумным энтузиазмом использовали повсюду как внутри дома, так и снаружи.

Среди домов, построенных во время правления Елизаветы, были совершенно феерические. Некоторые из них существовали только на бумаге — как план дома, придуманный Джоном Торпом, чертеж которого был основан на его инициалах. Вид этого дома даже трудно себе представить, но он был бы еще более невероятным, если бы Джон писал свое христианское имя с буквы J, а не используя латинское I.

Лонгфорд Кастл в Уилтшире, построенный сэром Томасом Горджесом в 1580 году, символизировал Троицу — он был треугольной формы с башней в каждом углу. Башни — Отец, Сын и Святой Дух — соединялись тремя центральными блоками, в которых повторялось «non est», а все «est» вели к центральному «Deus».

Сэр Томас Трешем был еще одним елизаветинцем, которым овладела страсть к символизму в архитектуре. Его Маркет-хауз в Ротволле представляет собой памятник гербу, который носили он и его друзья. Его план также был основан на принципе триединства. Каждая из трех сторон дома увенчивалась треугольными фронтонами. На крыше виднелись треугольные каминные трубы, и все окна либо имели форму трилистника, либо состояли из них. Перекладина дверной рамы была той же формы. Дом был закончен в 1596 году, и в тот же год неутомимый Трешем начал строительство Хоукфилд Лодж. Последний, к сожалению, не сохранился, но нам известно, что это было здание с двенадцатью сторонами и четырьмя выступами, придающими ему крестообразную форму. И хотя до нас не дошли объяснения этого символа, мы рискнем предположить — и возможно, такие предположения уже выдвигались, — что двенадцать сторон символизируют апостолов, а выступы — четырех евангелистов.

В архитектурных решениях обоих строителей проявилось одновременно что-то очень личное, индивидуальное и совершенно необычное, а их действия соответствовали жизненным взглядам жителей той эпохи.

Примечания

*. 7 сентября.

**. Война Алой и Белой розы (1455—1485) — война за английский престол между двумя линиями королевской династии Плантагенетов: Ланкастерами (в гербе — алая роза) и Йорками (в гербе — белая роза). Завершилась битвой при Босворте (22 августа 1485), когда Ричард III потерпел поражение и был убит. Королем стал Генрих VII Тюдор, основатель династии Тюдоров.

***. Екатерина Арагонская (1485—1536) — первая жена Генриха VIII. Развод с ней (официально в 1533 году) и женитьба на Анне Болейн послужили поводом для разрыва отношений с папой римским и началом Реформации в Англии.

****. Шекспир В. Король Лир. Акт II. Сцена 2. Пер. Б. Пастернака.

5*. Джон Харрингтон (1561—1612) — поэт, переводчик, придворный. Племянник королевы Елизаветы: его отец был женат на незаконной дочери Генриха VIII.

6*. 1 шиллинг до 1971 года равнялся 12 пенсам; 1 фунт стерлингов — 20 шиллингам.

7*. Александр Каммингс усовершенствовал изобретение Харрингтона и запатентовал его в 1775 году.

8*. История Сусанны — часть Книги пророка Даниила, присутствует только в Септуагинте и основанных на ней переводах Библии, в протестантской традиции причисляется к апокрифам. Сусанну, прекрасную жену Иоакима, обвинили в прелюбодеянии два старца, домогательства которых она отвергла. На основании их свидетельства Сусанну приговорили к смерти. Однако Даниил доказал ее невиновность, допросив старцев поодиночке и сравнив их показания.

1. Fuller Т. Worthies (1661).

2. Boorde A. A Dietary of Health and Introduction of Knowledge, edited by F.J. Furnivall. 1870.

3. Nichols J. Op. cit.

4. Ibid.

5. Law E. History of Hampton Court Palace. 1890.

6. Boorde A. Op. cit.

7. Rye W.B. Op. cit.

8. Bacon F. Of Building.

9. Harrison W. Op. cit.

Комментарии

Холиншед Рафаил (1529?—1380?) — историк, автор популярных «Хроник Англии, Шотландии и Ирландии», которыми, в частности, активно пользовался У. Шекспир при написании своих пьес на исторические темы.

...она не взимала с него налогов — утверждение о том, что Елизавета I не взимала налогов с подданных, ошибочно. За время своего правления она созывала парламент десять раз, и всякий раз депутатам приходилось вотировать налоги, размеры которых неуклонно возрастали. Автора, по-видимому, ввели в заблуждение демагогические заявления королевы о том, что она не желает обирать своих подданных.

Термин «экстраординарный» всегда применялся к налогам, которые соглашался предоставить короне парламент. Он был призван подчеркнуть, что в обычных обстоятельствах государь должен рассчитывать только на собственные ресурсы — регулярные доходы от своих земельных владений. Только в случае угрозы для безопасности государства или открытой войны парламент соглашался обложить население налогом, который именовался «экстраординарным».

Монополии — исключительные права в сфере производства или торговли, даровавшиеся короной частным лицам или компаниям, приносившие им большие доходы.

Лонглит (графство Уилтшир) — один из лучших усадебных домов елизаветинской эпохи, построенный архитектором Робертом Смитсоном в ренессансном стиле в 60—80-е годы XVI века.

Торп Джон (1570—1610) — видный английский архитектор, принимавший участие в проектировании и строительстве многих архитектурных жемчужин — Кирби Холла в Нортгемптоншире, Лонгфорд Касла в Уилтшире, Холланд-хауза в Кенсингтоне (Лондон).

Трешем Томас (1543?—1605) — известный католик, сын Т. Трешема-старшего, приора ордена Святого Иоанна Иерусалимского в Англии. Приверженность к католицизму определяла символизм и причудливые архитектурные формы домов, которые он заказывал.