Рекомендуем

• Серебряные запонки, мужские галстуки и запонки мужские недорого в москве.

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Джон Донн

Четвертый участник драмы, разыгравшейся в конце десятых годов следующего столетия, приведшей к роковому концу Ратленда и его жену Елизавету и сильно повлиявшей на Бена Джонсона, был фантастический человек и поэт Джон Донн, жизнь которого эта драма изменила коренным образом.

Биографические данные более или менее известны. Но о первой половине жизни мы мало что знаем. Дело в том, что первая и вторая половины у Джона Донна разнятся как земля и небо. Вначале это был настоящий елизаветинец, учился в Оксфорде, потом, кажется, в Кембридже и даже в одном из юридических университетов. Был большой волокита, промотал наследство отца. Но учился блестяще, и карьера обещала быть успешной. Писал удивительные стихи, оцененные потомками только в XX веке, сейчас, мне кажется, их можно причислить к течению маньеризма. А тогда, точнее немного позже, его назвали поэтом-метафизиком. Он как никто владел техникой стиха и вместе оставался настоящим, милостью Божией, поэтом. Страсти, кипевшие у него в груди, он выражал, казалось бы, искусственными стихами, но с такой силой и красотой, что и сейчас, читая их, чувствуешь боль раненого сердца. Он почти никогда не публиковал своих стихов. И о любовной драме, которую так болезненно переживал, можно только догадываться, внимательно вчитываясь в его вирши.

Я начала заниматься Донном с его «Канонизации», близкой к поэме Честера «Жертва любви», еще до исследования шекспировских сонетов. Это было лет двадцать назад. Честно скажу, начав читать стихи Донна, пришла в отчаяние — не понимала ни строчки. Как Маркс, который, читая Гегеля, говорил наш институтский лектор, ходил плакать на Рейн, не понимая ни слова. Потом, конечно, понял. Так и я, взяла себя в руки, прочитала «Канонизацию», благо короткое стихотворение, десять раз подряд и поняла.

У меня были прекрасные условия для работы. Штат Коннектикут, Новая Англия. Каждый день сидела я темным теплым вечером в кресле-качалке при свете настольной лампы на веранде, у которой вместо окон тончайшая решетка. Снаружи напротив крутой каменистый склон холма, поросший папоротниками и миртом, в больших глиняных горшках цветут пестрые мелкие цветы, в невидимое небо уходят искривленные ветрами высокие деревья, в свете наружных ламп за невидимой решеткой порхают, поблескивая, летящие на огонь мотыльки. Было тихо тихо, только чуть слышно журчит текущий отвесно вниз в каменном ложе ручей, в котором в нерест стоит форель. Я жила у друзей Колетт и Маршала Шульманов, которые так помогли мне в этой моей работе.

Я читала и перечитывала стихи Джона Донна, его сонеты, песни, элегии. И мне открывалась сила его чувств к замужней женщине, его нежность, восхищение, отчаяние. Он уверен — она своей славой затмит Сивилл и тех женщин, без которых не было бы Пиндара, Лукана и самого Гомера. Читала, и от сочувствия мое собственное сердце обливалось кровью. Взяла в местной библиотеке несколько книг о лирике Джона Донна, потом Госса «Жизнь и письма Джона Донна». Оказалось, не только я услыхала затаенный трагический плач в его стихах. Критики были разные — несентиментальные мужчины, проницательные женщины. И все в один голос утверждали — Донна, точно молнией, поразила любовь, не имевшая ни малейшей надежды на успех, правда обещавшая поначалу быть ответной. И я стала думать, кто же она. У Джона Донна вызвать такое чувство могла только незаурядная женщина. Судя по некоторым строкам, она и сама поэтесса. Круг сразу сузился. Женщин поэтов, подходящих Донну по возрасту, было тогда всего две, одна из них — Эмилия Лэйниер, автор поэмы «Славься Иисус». И.М. Гилилов высказал хорошо аргументированное предположение, что Эмилия Лэйниер — это графиня Ратленд. А Рауз опознал в ней Смуглую леди сонетов, но имя на титульном листе принял за чистую монету. Зато доказал, что книга Эмилии и шекспировские сонеты сочетаются, точно петля с крючком. И тогда я взялась за сонеты Шекспира. Да, Рауз прав. Книга «Славься Иисус», бесспорно, ответ «Сонетам», пьесе Бена Джонсона «Эписин, или Молчаливая женщина», связана она и с «Жертвой любви» Честера. И, похоже, что именно поэтические сборники «Славься Иисус» и «Жертва любви» — ключи к известному портрету молодой красивой женщины начала XVII века, висящему сейчас в гостиной Уолзи в Хемптон-хаусе. На нем она держит над головой стоящего рядом оленя венок из анютиных глазок, а внизу справа виньетка, в которой меланхолические стихи, полные страдания, стиль и тон стихов «Эмилии Лэйниер». И в них слова из комедии «Как вам это понравится» — «плачущий олень». Рой Стронг предположительно опознал в ней мать графини Ратленд. Нет, это не мать, не тот у матери был нрав. А вот дочь вполне может быть, лицом она на нее похожа, но характер был совсем иной. Сходный с тем, что художник передал на портрете.

Вот оно что, неужели Донн полюбил жену самого Шекспира? Да, было, отчего впасть в отчаяние. Читая стихи Донна, полные безысходности, я была на его стороне. Но, вникнув в найденные позже подробности, приняла сторону Ратленда. Негоже подглядывать в щелку чужой семейной жизни, но Ратленд в минуты безумного горя сам широко распахивал двери. Ему ничего не оставалось делать, он ведь был на виду у всех. А, не уразумев взлетов и падений этой любовной великой трагедии, нельзя понять ни творчества Шекспира, ни стихотворений Донна, ни смысла последних пьес Бена Джонсона и многих других авторов. По-видимому, она нашла отзвук и в романе странствий Джона Барклая «Аргенис». И мне стал понятен перелом в жизни Джона Донна, понятна причина глубокой депрессии, в которую он впал, вернувшись осенью 1612 года из заграничной поездки, куда уехал осенью 1611 года, когда жена ждала седьмого ребенка. Младенец тут же после родов умер.

Вторая половина его жизни, после душевного кризиса 1612—1614 годов, закончившаяся принятием сана в 1615Им, как будто принадлежит другому человеку. В 1619 году король назначил его настоятелем собора Святого Павла, и Донн стал одним из лучших христианских проповедников. Он стыдился своего прошлого. Его раскаяние и страх Божий были искренни и не отпускали до последнего дня.

Эдмунд Госс, один из знатоков шекспировского времени, в книге «Жизнь и письма Джона Донна» пишет в десятой главе «1612—1615 годы. Последние годы мирской жизни»: «Начнем с переходного периода в жизни Джона Донна, который, в сущности, не может удовлетворять. Уолтону об этих годах ничего не известно. Ясно одно, что Донн много о них не рассказывал, и даже, возможно, не любил о них вспоминать. Тем не менее, они очень важны. Они представляют собой мост между старой жизнью и новой». И далее Госс пишет, какую глубокую депрессию пережил Донн именно в эти годы, после возвращения из заграничной поездки.

Родился Джон Донн в июне 1572 года, он был на четыре года старше Ратленда и одних лет с Беном Джонсоном. Самым старшим в этой компании был Фрэнсис Бэкон. И хотя Бен Джонсон утверждал, что все, кто оставил хоть какой-то след в английской словесности, были «within his view» («в поле его зрения»), этот общепризнанный литературный мэтр никакого влияния на Джона Донна не оказал. У Донна свой «метафизический» язык, его талант впитал в себя алхимико-герметическую образность и лексику эпохи, а сложная архитектоника его стихов в английской литературе того времени уникальна. Это его собственное изобретение и заслуга.

Семья была зажиточная, отец — преуспевающий негоциант, старшина гильдии торговцев скобяным товаром. Мать — правнучка великого гуманиста Томаса Мора. Отец умер, когда Донну было четыре года. У него было два брата, всем детям отец оставил приличное наследство. Мать скоро вышла замуж за д-ра Джона Симмингса. Семья была католическая, и Донна отправили учиться в Оксфорд, когда ему было двенадцать лет. Католики обычно посылали детей в один из университетов как можно раньше, у них были на то причины. Но тогда и самые рьяные протестанты посылали детей учиться довольно рано, если сын проявлял особое прилежание к наукам. Бомонт был отдан в Кембридж в десять лет, Бэкон в двенадцать.

Классовое расслоение была велико. Это проявлялось и в университетской жизни. Студентами были отпрыски аристократической верхушки, титулованного дворянства, простые дворянские сыны, дети богатых купцов и нищая братия, за чье обучение платили богатые покровители. Были и казеннокоштные, которые прислуживали богатым студентам. Особенно это сказывалось в самом начале обучения. Различались размеры жилья, количество слуг, посылки из дома. В дальнейшем, когда подростки выбирали себе друзей по вкусу, общности интересов и совместимости характеров, сословные различия не имели большого значения.

Джон Донн принадлежал к среднему слою. Трудно сказать, доволен он был или нет. Судьба его, во всяком случае, была в те годы легче, чем судьба Бена Джонсона. Учение давалось легко. Плату вносили аккуратно. Компания без аристократических замашек. Джон выделялся среди сверстников талантом и, возможно, высокомерием. Красавцем, как Саутгемптон или Эссекс, он не был. Высокий, худощавый, изящный и быстрый в движениях, с узким лицом, крупным чувственным ртом и магнетическим взглядом — изюминка, несомненно, была. Женщинам он нравился.

Если верно предположение, что в 1587 году он перешел учиться в Кембридж, в Тринити-колледж, то есть вероятность, что он уже тогда познакомился и с Бэконом, и с Ратлендом. Но на короткую ногу не сошелся. После университета едет, как тогда полагалось, совершенствоваться в языках и науках на континент, в Италию и Испанию. По возвращении принят в Линкольн-Инн (1592), один из четырех юридических корпораций-университетов. Изучая юриспруденцию, он, однако, вел себя, как все елизаветинские молодые повесы, отдавая дань и пирушкам, и волокитству, и даже дебошам. Принимал участие в двух военно-морских экспедициях: на Кадис в 1596 году и Азорские острова в 1597. В этом плавании участвовал и граф Ратленд, только что вернувшийся из путешествия по Европе. Есть свидетельство, довольно зыбкое, что он и Шекспир хотели издать вместе поэтический сборник.

Не могу не сказать несколько слов об одном наблюдении, сделанном моей подругой, помогавшей мне в работе, Ирмой Алексеевой. Она обратила внимание на то, что в пьесе «Много шуму из ничего» имя самого отрицательного персонажа «Дон Джон», возможно, зеркальное отражение имени «Джон Донн» (Don John — John Donne). Это очень похоже на «Jonson Ben» — «Benson John». Имя издателя «Сонетов» Шекспира 1640 года зеркально имени драматурга. Вряд ли Джон Донн был так же коварен, как и Дон Джон. Но что в первую половину жизни он был человек самолюбивый и язвительный, очевидно из половины его стихотворений, сатир и особенно из послания Томасу Кориэту, то есть Ратленду.

Добавлю одну историческую подробность. Дон Джон (1547—1578) действительно существовал. Это был внебрачный сын императора Карла V, отца Филиппа II, а стало быть, его единокровный брат. Филипп II — муж Марии Тюдор Кровавой.

«Хотя Дон Джон Австрийский элегантностью и красотой, любезными манерами и военной удалью походил на отца, он, однако, не избежал упреков в неблагородном поведении и злобной мстительности, какие в тот век почитались свойствами испанского характера», — писал английский мемуарист Томас Зух1. Его книги заслуживают пристального внимания. Один из его предков, судя по архивам, хорошо знал Ратленда. У него единственно я нашла несколько строк о матери графини Ратленд. Так что, возможно, шекспировский Дон Джон был навеян характером Джона Донна.

Жизнь Донна круто переменилась, когда он очертя голову тайно женился на обольщенной им юной девушке. Он был ей неровня и поплатился за то блестяще начинающейся карьерой. Она была племянница лорд-канцлера, у которого Донн успешно служил секретарем и был в доме своим человеком. Отец девушки пришел в ярость, ринулся, не подумав о последствиях, к высокому сановнику и потребовал, чтобы Донна немедленно изгнали с работы и из дома. Что и было сделано — тогда такие поступки были иной раз наказуемы. Отец подал в церковный суд, но суд ничего предосудительного в действиях Донна и его возлюбленной не узрел, и брак был признан законным. Отец скоро опомнился, отправился к канцлеру просить о восстановлении Донна на работе и получил вежливый отказ: высокий сановник не мог по чьей-то прихоти менять принятые решения.

Это был 1601 год. Для Донна началось время бедствий. Жена его, кротчайшее существо, стала родить ему одного младенца за другим. Денег на содержание семьи не было. Донн часто и подолгу живал у своих покровителей. И вот в эти годы как раз и приключилась с ним несчастная любовь. Так уж ему было на роду написано: влюбляться в женщин, в которых влюбляться по разным причинам было категорически нельзя.

В результате этого второго увлечения — разбитая семейная жизнь графа и графини Ратленд и скорая их смерть. Граф долго болел, графиня покончила с собой. Думаю, что совесть будет терзать Донна до конца дней. Сам себя Джон Донн корил в пятом духовном сонете2 за два греха: похоть и зависть. Вот неполный подстрочник этого сонета:

Мой черный грех обрек меня на ночь,
Бескрайнюю, в которой нет просвета...
Он выжжен должен быть. Огнь похоти
И зависти его воспламенил.
И он стал мерзостней еще. Пусть он
Погаснет, Господи! Спали мой грех
Своим огнем, что исцеляет душу.

Несмотря на постоянную нехватку денег, Донн долго не соглашался принять сан. Но теперь, вернувшись из Европы, — умерли в его отсутствие граф и графиня Ратленды, умер родившийся без него младенец — он хватается за предложенный сан, как за соломинку.

Следующие три года по возвращении он переживает тяжелый душевный кризис. Ему еще предстоит пережить в 1616 году смерти и возлюбленной, и нелюбимой жены, перед которой он кругом виноват. И Донн переродился. Единственная биография, написанная знавшим его человеком, излагает факты довольно точно, но только второй — «святой» — половины жизни. Уолтон поклонялся Донну — проповеднику. Он был гораздо моложе Джона Донна и первой половины его жизни не знал. В воображении Уолтона на нее падал отблеск дальнейших лет, что и нашло отражение в биографии. На самом же деле эти половины словно принадлежат разным людям. Биографию должен был написать друг Донна, поэт, дипломат, писатель Генри Уоттон, бывший послом в Венеции, когда там останавливался Ратленд. Но написать, к сожалению, не успел.

Поворот колеса Фортуны приносит одним благоденствие, другим среднее существование. К третьим Фортуна бывает сурова. Мне колесо представилось в виде огромного циклона, вращающегося против часовой стрелки, размером по времени с человеческую жизнь. Медленно двигаясь на восток, он тащит с собой людей одного поколения. Одни, рождаясь, попадают в его начальную стадию, юго-западный сектор, циклон несет их на юго-запад, юг, юго-восток. И в этом теплом потоке успевает пройти вся их жизнь. Другие волей судьбы родятся в холодной арьергардной части циклона, и все их существование протекает в холоде восточных, северных и северо-западных вихрей под проливными дождями, почти без проблесков солнца. И только если они задержатся подольше в земной юдоли, солнце может под конец просиять и для них. Третьи нежатся в лучах лишь в самом начале, в детстве. Но все ходят перед Богом.

Примечания

1. Zouch Th. Life and Writings of Sir Philip Sidney. Y., 1808. P. 99.

2. Holy Sonnets // The Complete poems of John Donne / Ed. by R.E. Bennett. Chicago, 1946. P. 267.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница