Рекомендуем

Лазерный станок 100 вт посмотрите на процесс лазерной.

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

«Гамлет» у Нэша

Если последовательно придерживаться принятой точки зрения (соавторы — Бэкон и Ратленд), то брезжит такая разгадка. «Гамлет», о котором Нэш писал в 1589 году, в предисловии к роману со стихами «Менафону» Грина, был сочинен Бэконом. Ученые называют его «Прото-Гамлет» или еще «Ур-Гамлет». Ратленд был тогда слишком юн и в том давнем варианте не участвовал. Но Бэкон уже разглядел силу дарования нового подопечного. Недаром же он вместе с кембриджским наставником Ратленда ездил в Бельвуар — присутствовал плакальщиком на похоронах четвертого графа.

Нэш называет автора «наш английский Сенека», причисляет его к «новеринтам»1, но, в отличие от других «новеринтов», успешно пишущим. Этим словом, как правило, начинал речь глашатай, объявлявший подданным очередной закон. Нэш таким способом намекает на профессию автора «Гамлета». Из-за этого «noverint»'а среди современных шекспироведов разгорелся сыр-бор. Они почти единодушно считают автором «Прото-Гамлета» Томаса Кида. Вот как об этом пишет Гарольд Дженкинс, комментатор Арденского «Гамлета»: «Конечно, Нэш нигде на самом деле не говорит, что именно Кид — предмет его сатиры, но когда все оружие сатиры — аллюзии и намеки, было бы наивно полагать, что если что-то не выражено прямо в словах, то оно и не подразумевается. Утверждение Мак-Керроу — "нет резона предполагать", что Нэш имеет в виду Кида — должно расцениваться, как редкое, но изумляющее заблуждение (astonishing aberration)2». Немного раньше Дженкинс пишет: «Не может быть совпадением то, что Томас Кид был сыном писца3, что он не стал заниматься отцовской профессией, а переключился на литературное сочинительство...»4 Остальная аргументация в том же духе, и это один из крупнейших современных шекспироведов.

Привела эти цитаты, чтобы читатель Шекспира воочию убедился, во-первых, что даже «Гамлет» до сих пор загадка для исследователей: в самом деле, полагать всерьез, что «Прото-Гамлет» написан Кидом, только на том основании, что большинство шекспироведов этому верят (что-то вроде круговой поруки), вряд ли могут даже те, кто отчаянно это отстаивает. И во-вторых, чтобы познакомился со стилем и синтаксисом стратфордианцев: они не только употребляют сослагательное наклонение, что правильно, если нет доказательств, но возводят его в степень, прибавляя слова вроде «surely», «incredible». Эта дополнительная модальность учеными-лингвистами называется «субъективная модальность» и потому служить доказательством не может и говорит скорее о беспомощности доказывающего субъекта. Иногда они позволяют себе по отношению к коллегам, имеющим иную точку зрения, не очень изящные выражения. А есть авторы, допускающие и прямые оскорбления, но это уже от отчаяния. Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав.

Дженкинс так объясняет в сноске суровость своей критики: «Печальная необходимость заставляет настойчиво писать об этом: авторитет Мак-Керроу, замечательного редактора Нэша, как ничто другое, мешает исследователям принять правильное толкование цитаты». Последняя фраза свидетельствует, что Дженкинс как бы и сам не очень уверен в правильности ортодоксального толкования. И вот его заключение (обратите внимание на сослагательное, перевожу дословно): «Если мы добавим к этому, что пьеса "Гамлет" с ее убийством, безумием, местью, сентенциями и стилем, замечательно напоминающими Сенеку, должна была бы напоминать "Испанскую трагедию" Кида, то мы не можем, по справедливости (justly), рассматривать авторство Кида меньше, чем в высшей степени вероятное (less than highly probable)». Почему же, при всей честной сослагательности — история всегда сослагательна — такой категорический тон, не допускающий иного мнения? А мнение это принадлежит действительно самому крупному исследователю Нэша. Дженкинс чувствует, что позиция его не бесспорный факт. И употребляет сверхусиленное сослагательное, чтобы прежде всего самого себя утвердить в собственной правоте. Но для других его рассуждение не аргумент. Ведь если имеется хоть один гран сомнения, то допущение иных точек зрения обязательно. Все они имеют равное право на состязание и подлежат вдумчивому прочтению.

Конечно, Дженкинс это хорошо понимает и все-таки даже мысли не допускает об ином кандидате, кроме Томаса Кида? Читая определенные главы предисловия (большая часть его в высшей степени содержательна), видишь не только классический образец ученой схоластики, против которой так яро выступали Бэкон и Герцен (полемика на тысячном витке забывает существо предмета и становится словесно-цитатной перепалкой), но и чувствуешь затаенный страх приоткрыть лазейку для еретической мысли: если и был в то время человек, подпадающий под описание Нэша, это не кто иной, как Фрэнсис Бэкон. Но назвать его автором «Гамлета» опасно. Только заикнись, и пошло-поехало. А ведь Нэш не случайно умалчивает имя. Если бы это был Кид, Нэш бы молчать не стал. И уж конечно, имя Кида всплыло бы впоследствии, когда «Прото-Гамлет» успешно игрался на разных сценах. В том-то и дело: пьесе, имевшей успех, было, похоже, предписано быть анонимной. Воля автора.

Известно, что Бэкон скрывал свое авторство. В письме автору философских виршей сэру Джон Дэйвису (не путать с Джоном Дэйвисом из Херефорда) он просил Дэйвиса в разговоре с королем Иаковом не пожалеть о нем добрых слов, похлопотать о «concealed poet» — поэте, скрывающем свое имя. Даже Спеддинг не мог объяснить, что могли бы значить эти слова Бэкона, сказанные в 1603 году. А в «Manes Verulamiani»5 некто R.C. из колледжа Св. Троицы (альма-матер Бэкона) писал: «Ты — самый драгоценный бриллиант из анонимных литераторов». Поскольку ученые сочинения Бэкон подписывал, то эти строки обязывают искать его произведения среди тех, чье авторство сокрыто, причем это не просто анонимное, а специально завуалированное авторство. Для меня это «Аргенис», «Сатирикон Юформио»

Джона Барклая, «Искусство английской поэзии» Джорджа Паттенэма и роман «Французская академия».

Знаменитая вселенская буря бэконианских страстей конца XIX — начала XX века выработала у шекспироведов-ортодоксов антитела против бэконианской заразы. Спеддинг в свое время положительно заявил, что Бэкон Шекспиром быть не мог, это ясно всем, кто видит разницу между стилем Бэкона и Шекспира. Но ум-то Шекспира замешен на бэконовских дрожжах — с этим не поспоришь. Другие претенденты не страшны. А вот Бэкон... И всякий раз, как появляется пусть отдаленный намек, антитела начинают действовать, и вместо тщательного научного анализа рождаются предположения, гипотезы, объяснения, которые здравомыслящий человек не только не может принять, ему не составит труда уложить их авторов на обе лопатки, используя только один прием — показать читателю, как шатки логические и документальные основания их версий. Это важно, потому что лихие популяризаторы, устав от сотен, а может и тысяч всевозможных предположений, рассказывая о жизни и творчестве Шекспира, отбрасывают все сослагательные наклонения и модальные слова, выражающие сомнение честных ученых. Не помню ни одного случая, чтобы в разговоре об авторстве Шекспира мой собеседник, не лингвист и не литератор, был осведомлен о том известном факте, что от Шекспира не осталось ни единой строчки, ни рукописи, ни письма — ни к нему, ни от него. Это известие всегда вызывает сперва недоверие, а потом чрезвычайное изумление. Меня иногда терзает желание подать в суд на писак, убирающих сослагательные и тем самым искажающих историю.

Ну а если перевести «noverint» не «писарь», а «законник»? Ведь именно этим словом начинались законы, которые надо было довести до сведения подданных королевы. Это еще один козырь в пользу Бэкона. Но вернемся к Нэшу.

Он говорит, что автор «Гамлета» живет временами в Кембридже, пишет с огромным старанием, переписывая и переписывая до кровавого пота; он любит засиживаться допоздна, но если ранним утром хорошенько его попросить, он прочитает трагические монологи Гамлета. Образ, поданный, правда, в ироническом ключе, соответствует профессии Бэкона, особенностям его характера и творчества и бытовым привычкам: часто живал в Кембридже, писал по ночам до утра, тщательно подолгу корпел над своими писаниями, по профессии юрист. Нэш пророчит, что рано или поздно он испишется. И еще упоминает, что автор Гамлета, глава «новеринтов», если и перестанет писать, для него это не трагедия, а вот для других «новеринтов», бросивших свою профессию, добром дело не кончится. Это были пророческие слова, так все и произошло, и не только с главным новеринтом, но и его подопечными. Поэты часто провидят будущее. К концу девяностых годов «университетские умники» почти все сошли со сцены ив литературе, и в жизни.

Трагедия шла несколько раз на протяжении девяностых годов в Кембридже и Оксфорде. И, возможно, где-то в самом конце девяностых к ней слегка приложил руку Ратленд — у соавторов уже появился опыт совместной работы над созданием «the fruit of our mutual good will», как сказал в одном из писем в Италию Бэкон.

По мнению Спеддинга, это письмо написано не Роберту Сесилю, двоюродному брату Бэкона. На письме, хранящемся в одном из колледжей Оксфорда, чьей-то рукой написано: «Фрэнсис Бэкон Роберту Сесилю». Спеддинг пишет: «Я нигде не нашел, что Роберт Сесиль путешествовал по Европе, по-видимому, это ошибка... Но в дневнике Бэрли я обнаружил, что в сентябре 1594 года Ричард и Эдвард Сесили, сыновья сэра Томаса, старшего сына лорда Бэрли от первого брака, получили разрешение поехать в Европу на три года. Так что вполне может быть, что это письмо адресовано им. И тогда, кажется, нет более подходящей даты, чем начало июня 1596 года, когда английский флот был на пути в Кадис».

Вот это письмо в переводе, ниже — оригинал:

«Сэр, Я очень рад, что добрые чувства и дружба, которые возникли между нами благодаря частым встречам и ученым разговорам, не остыли из-за разлуки и отсутствия общения; и не сомневаюсь, что у них более глубокие корни, чем простое знакомство. Мне очень приятно это сознавать; и если вы преуспели в наблюдениях и укрепились в добродетелях, что было целью вашего путешествия, так же, как в итальянском языке, я бы очень хотел, был бы счастлив снова увидеть вас в Лондоне, чтобы продолжить работу нашего обоюдного благоволения; искренно уверяю вас, мое благоволение очень возросло и благодаря проявлению вашей доброй обо мне памяти, и любви, какую питают к вам ваши благородные, самые близкие друзья, чему я свидетель.

Наши новости еще в зачатке: флот отчалил, пользуясь попутным ветром, что предвещает счастливую экспедицию, так что нам остается только ждать и молиться, подобно землепашцу, бросившему в землю свои зерна».

«Sir, I am very glad that the good affection and friendship which conversation and familiarity did knit between us, is not by absence and intermission of society discontinued; which assures me it had a further root than ordinary acquaintance. The signification thereof, as it is very welcome to me, so it maketh me wish that if you have accomplished yourself as well in the points of virtue and experience which you sought by your travel as you have won the perfection of the Italian tongue, I might have the contentment to see you again in London, that we may renew the fruit of our mutual good will6; which I may truly affirm, is on my part much increased towards you, by your own demonstration of kind remembrance, and because I discern the like affection in your honourable and nearest friends.

Our news are all but in seed; for our navy is set forth with happy winds, in token of happy adventures, so as we do but expect and pray, as the husbandman when his corn is in the ground»7.

Думаю, что Спеддинг тоже ошибся. Письмо очень теплое, подобного во всем опубликованном эпистолярном наследии Бэкона нет. В более поздние годы он писал теплые письма сэру Тоби Мэтью, но даже они с этим письмом не могут сравниться. Оно содержит глубокие чувства и намекает на какие-то успешные совместные занятия, которые Бэкон готов продолжить. Бэкон уверен, что теплые чувства и дружба, которые между ними возникли, имеют более глубокие корни, чем простое знакомство. Подобных отношений с племянниками у него не было. И не только с племянниками. Бэкон ни в одном из писем никому не говорит о совместной работе.

Из письма вытекает, что у Бэкона в то время был молодой друг, путешествующий за границей, к которому он питал сильные чувства, возникшие не случайно. Что они были связаны общим занятием, в результате чего появился некий «плод взаимного благоволения» — «the fruit of our mutual good will»; что Бэкон желал бы возобновить эти занятия. И что у юноши были очень близкие друзья благородного происхождения, которые очень его любили. Бэкон знал это не понаслышке: друзья Ратленда, графы Саутгемптон и Бедфорд, были его подопечные. Все это перекликается с различными фактами из жизни Бэкона и Ратленда, все три графа через пять лет будут участвовать в восстании Эссекса.

Вспомним сатиры Джозефа Холла. Он упрекал Бэкона в том, что тот писал не один, а потом и совсем бросил писать из-за того, что некий юнец замутил воду источника муз. А Марстон в сатире, приложенной к поэме «The Metamorphosis of Pigmalion's Image» («Метаморфоза статуи Пигмалиона») написал сразу после жалобы Лабео: «И получилась в результате всего удивительная метаморфоза»8. Символическое заглавие поддается расшифровке: «Метаморфоза (превращение) создания Бэкона». «Pigmalion» пишется через «y», Марстон прекрасно знал латынь и любил экспериментировать с латинскими словами, употребляя их к месту и не к месту, за что был высмеян Джонсоном. И ввод в имя скульптора синонима фамилии Бэкона не случаен. Елизаветинцы любили играть с фамилиями и именами. Как-то даже отец Бэкона обыграл это значение своей фамилии в неожиданно возникшем диалоге с осужденным преступником. В приложенных к поэме сатирах Марстон высмеивает придворного, очень похожего на Ратленда, как его изображал в комедиях Джонсон. Судя по всему, для него самого превращение чудаковатого говоруна в прекрасного поэта было большой неожиданностью.

У Ратленда было два близких друга: граф Саутгемптон и граф Бедфорд. Все трое родились в один день — шестого октября, но в разные годы. Ратленд был самый младший. Все трое были «дети короны» и подопечные лорда Бэрли, у которого было что-то вроде школы-пансиона для отпрысков аристократических семей, оставшихся без отца. Ученым наставником для них был Бэкон. Так что он мог прекрасно знать, как «самые близкие» друзья относятся к Ратленду. Граф Саутгемптон женился на двоюродной сестре графа Эссекса, женатого вторым браком на матери Елизаветы Ратленд. Граф Бедфорд — на ее подруге и дальней родственнице.

Мне это письмо напомнило первое из трех писем Бэкона, написанное Ратленду по поручению Эссекса. В нем Бэкон дает советы молодому графу, как путешествовать с наибольшей для себя пользой. Он советует внимательно наблюдать иностранную жизнь, изучать иностранные языки и совершенствоваться в добродетелях (virtus). Большую пользу видит и в разговорах с учеными людьми. Письмо длинное, в нем есть и педагогические наставления. Три письма Ратленду Спеддинг тоже относит к 1596 году. В нашем четвертом, коротеньком, говорится об успехах именно в тех областях, которые начертал Бэкон в первом письме.

Исходя из вышесказанного, более вероятно предположение, что письмо писано не племяннику, а Ратленду в ответ на его послания. Что они были, ясно из четвертого письма Бэкона. И опять загадка — где они, эти послания? Где письма Ратленда многочисленным друзьям? Вряд ли все уничтожены. Надо искать в архивах старинных английских родов, да и архивы Бэкона еще не все разобраны.

А пьеса Марстона «Месть Антонио», как и полагается, была написана зимой 1600—1601 года, ее источник — «Прото-Гамлет» Бэкона 1589 года. Именно этот «Прото-Гамлет», как мне видится, и ставился все время, пока в 1603 году не был издан новый «Гамлет», заявленный в Реестр гильдии печатников и издателей 24 октября 1602 года.

Ратленд вернулся из ссылки в Бельвуар в январе того же года. Среди писем, хранящихся в архивах герцога Ратленда, есть письмо от некоего Джорджа Бaуна, адресованное Джону Мэннерсу, двоюродному деду нашего пятого графа. Но в опубликованных архивных материалах оно только упоминается: «В письме идет речь о предполагаемом браке Роджера Мэннерса с соммерсетширской леди, чей отец отпишет ей землю, приносящую 220 фунтов стерлингов в год»9.

Но есть еще одно письмо 18 ноября 1601 от того же корреспондента. Адресат — граф Ратленд, который все еще отлучен от двора. Письмо содержит сообщение иного толка. Его пишет человек, хорошо осведомленный об отношении королевы к ссыльному графу — королева все еще гневается, и не стоит тешить себя надеждой о скором возвращении; оно украшено латинскими цитатами, и тон у него заботливо-покровительственный. Первая половина письма — подробный рассказ о событиях, происходящих в Европе, об угрозе военных действий, возводимых фортификациях, о победе христианского войска в Венгрии над турками, о морской неудаче испанского флота в войне с алжирцами. В конце письма автор сообщает, что шлет графу книжку, чтобы тому было легче коротать вынужденное одиночество. Вот из него два отрывка:

«Альба Регалис, где в прошлые времена венчались короли и хранилась венгерская корона, которую носил Соломон, пятьдесят лет назад она отвоевана у турок герцогом Мер-куром».

Эта часть письма свидетельствует, во-первых, о подробнейшем знании автора международных событий во многих уголках Европы и, во-вторых, о том, что граф Ратленд, недавно возвращенный из дальней ссылки в свой замок, ожидал от своих корреспондентов известий обо всем, что происходило в мире. Знаменателен интерес к Венгрии и королевской короне, которую носил Соломон.

И вторая цитата:

«У меня нет сомнений, что подобное обращение с вашим делом, Ваше Лордство, подтверждает тягостное мнение о Вас Ее Величества, и посему, полагаю, Вашему Лордству не следует ожидать отсюда ничего хорошего, не надеяться на перемену состояния, которое Вам назначено, а жить как человек, лишившийся королевского благорасположения. Здесь нет недостатка, как и при всех дворах, в злопыхателях, что высокомерно почитают своим правом порочить других, используя чужую беду как ступень к собственному возвышению. Вам должно с твердостью принять это испытание и, оставаясь самим собой, следовать совету великого поэта: Durate et vosmet rebus servate secundis10. На смену темной ночи всегда приходит светлый день, ибо если мы терпеливо ждем милостивого решения Бога, кто прощает лишь добродетель, приближает к себе и потом щедро вознаграждает, то и следует подчиниться его воле и с терпением переносить посланную годину. Ведь сказано: veniens veniet et non terdabit11. А чтобы занять праздные часы, отправляю Вашему Лордству с этим посыльным книгу, которую обещал».

«I make noe doubt but suche as manege your Lordship's business certifie you of her Majesty's hard conceyte against you, and therefore, in my opinion, your Lordship is to expect noe good from hence nor hope for any moderation of that which is imposed upon you, but live as a cuntreman out of her Majesty's favour. There wanteth not here as ever in Courtes delators whoe hould it a point of their greatness to disgrace others and make other me(n's p)ains (вставка издателей писем — М.Л.) a steppe to their own risinge. You must resolve yourself to be impugned by suche and keeping yourself within your compasse, followed that counsell of the great poet, Durate et vosmet rebus servate secundis. There were never so many black nightes but there followeth so many faire dayes, for as with patience we expect the good pleasure of God, who chasteseth none but for theire good and to drawe them to him, and will requite it abundantly so as they submitt themselves to his pleasure and with patience staie his time. For veniens veniet et non terdabit. Because your Lordship shall not be idell, I have by this bearer sent your Lordship a book which I promised».

Полагаю, что письмо это написал Фрэнсис Бэкон. Кто еще так подробно следил за всем, что происходило тогда на континенте? Его брат Энтони, пока жил во Франции, был тайным агентом графа Эссекса, регулярно посылая ему сообщения обо всем, что видел и узнавал сам и что сообщали его собственные соглядатаи. После смерти Энтони, последовавшей вскоре за казнью Эссекса, сообщения с континента получал Бэкон. Особенно интересно упоминание о Венгрии, стране, которую тогда связывали с деятельностью различного толка мистиков. Вторая часть послания говорит нам, что автор его находился постоянно вблизи королевского двора и знание закулисных интриг позволило ему дать Ратленду совет не обольщаться — не ждать близкого прощения и возврата ко двору. От родных Ратленд получал в то время обнадеживающие письма. Ясно и то, что между этими двумя людьми шла постоянная переписка. Латинские вставки и частое употребление слова «good» — характерные черты эпистолярного стиля Бэкона. Я сравнивала письма Бэкона с письмами других авторов того времени и ни у кого больше не заметила подобного пристрастия к этому слову.

Думаю, что книгой, упомянутой в этом ноябрьском письме Ратленду 1601 года, и был «Прото-Гамлет», написанный ранее 1589 года и шедший во многих местах, даже в Кембридже. Бэкон уже готовился его опубликовать. В июле 1602 года в Реестр была внесена для опубликования пьеса «Месть Гамлета, принца Датского, в том виде, в каком она недавно исполнялась слугами лорда-камергера» издателем Джеймсом Робертсом. Первое кварто выходит в 1603, во второй половине года, после 19 мая. Издатели Николас Линг и Джон Трандел. А в 1604 году, скорее всего в конце года, выходит Второе кварто, издатели Робертс и Линг. Этот «Гамлет» почти в два раза длиннее первого и, как уже говорилось, полон вновь появившихся датских реалий. История публикации «Гамлета» и различные толкования связанных с ней загадок подробно изложены в Арденском «Гамлете». Комментатор Гарольд Дженкинс пишет: «Сказанное о публикации этих двух кварто рождает множество самых разных загадок». Предлагались всякие объяснения, все они сводятся к двум утверждениям (на сегодняшний день их придерживается большинство стратфордианцев): первое кварто — нечестная, пиратская продукция, и его текст — не ранний вариант «Гамлета», а поздний, то есть это — искаженный вариант истинного текста, опубликованного первый раз в 1604 году. Объяснения эти грешат натяжками и предвзятостями, бросают тень на доброе имя издателей, которые ни в каких других провинностях не были замечены, и порождают все новые загадки и вопросы. Вопросы снимаются, если представить себе во всех подробностях, что же могло тогда происходить, посмотреть на тогдашнюю жизненную суету сверху, с высоты столетий.

Бэкон посылает Ратленду своего Гамлета, уже заявленного для печати. Ратленд знает пьесу. Пожалуй, он все же ее не касался. Но, конечно, знал, поскольку она, судя по титульному листу Второго кварто 1604 года, шла на разных сценах, в том числе в Оксфорде и Кембридже. Ратленд уже в Бельвуаре. Позади старый замок дядюшки и «Тимон Афинский»; самые страшные дни уже канули в прошлое. Он читает «Гамлета», и его поражает, как судьба принца Гамлета похожа психологически на его собственную. Гамлет, гуманист, не склонный к насилию, по воле судьбы обязан совершить насилие: дал клятвенное обещание призраку отца отомстить его насильственную смерть. Кровавая месть противна его натуре, его занятиям, склонностям. Но роковое стечение обстоятельств вынуждает действовать. Столкновение воли и ума человека и воли божества, рока. У Ратленда была та же ситуация. Он против кровопролития, он любит королеву, он хочет мира, в «Ромео и Джульетте» он ясно это выразил. Но его призвал на помощь друг и отчим любимой жены: Эссексу грозит смертельная опасность от придворных лиходеев. Он не может ему отказать, хотя распри его натуре противны. Есть и другие причины. Правление дурное, стране от этого плохо, к нему не раз обращались несчастные страдальцы, умоляя спасти народ от бедствий. И он подчинился велению чести, долга. Замысел был благородный, но все пошло не так, как было задумано, и конец получился страшный. Выходит, человек не хозяин своей судьбы. Он во власти судьбы, рока, некоего божества. А может, это не так, может, решения были неверно приняты? И мистическая сила рока тут ни при чем? Ратленд, как и Гамлет, не знает ответа. Еще в ссылке он получает текст «Гамлета» и садится писать. Он использует этот сюжет, надеется на озарение. Не озарило. Ратленд, работая над «Гамлетом», так и не додумался, да и никто на земле этого не знает, до какой степени мы во власти предписаний судьбы, космоса, Бога. Первый вариант «Гамлета» написан в спешке, не додуман, не доработан. Вмешалась смерть королевы Елизаветы, посещение короля Иакова, приглашение ко двору. Но хоть в таком виде «Гамлет» закончен. И будет опубликован, удалось все же сказать многое. А тут поездка в Данию — приказ нового короля. И Ратленд увидел своими глазами то, что только что описал по прихоти воображения и предшествующей пьесы. По возвращении в Бельвуар он снова садится писать «Гамлета», на этот раз Дания в нем будет достоверная. Ив 1604 году выходит уже совсем другой «Гамлет», не столько для сцены, сколько для чтения. Все мысли развиты, но ответа на главный вопрос — кто сильнее, судьба или человек — так и не получилось. А Бэкон, прочитав сочинение своего ученика, созданное по его мотивам, собственное произведение печатать не стал. Чего позориться в зрелые годы и расписываться в своей поэтической неполноценности. Не осталось от Прото-Гамлета ни одной рукописи, только случайные упоминания современников. Ратлендский «Гамлет» не «Король Генрих VI», тут он еще может потягаться. А вот «Гамлет» — непревзойденная вершина. Сам Ратленд еще вернется к пьесе, когда будет готовить к изданию свои произведения, которым предстоит выйти через десять лет после его смерти. Так и получились три текста «Гамлета».

Мы уже писали, что в 1605 году выходит в свет первое ученое сочинение Бэкона на английском языке «The Advancement of Learning». Во второй книге, почти в самом конце, есть замечательные слова:

«Будучи сейчас в какой-то мере свободным и оглядывая пройденный путь, это мое писание представляется мне («si nunquam fallit imago»12), насколько человек может судить о своей работе, немногим лучше, чем шум и звуки, что производят музыканты, настраивая инструменты, — в них нет для слуха ничего приятного, но благодаря им музыка ласкает ухо. И я довольствуюсь тем, что настраиваю инструменты муз, дабы на них играли руки, лучшие, чем мои».

Из этой цитаты обычно приводится последнее предложение. Вся же цитата говорит о том, что слова эти родились у него в размышлениях о пройденном пути — сказаны они в 1605 году. К тому времени Бэкон опубликовал всего одну книжку — несколько коротеньких сочинений, среди них — десять эссе, 1597 год. В ней было не больше трех десятков страниц. Вот и все, что вышло из печати под именем Бэкона к 1605 году, а ему в то время уже сорок четыре года. Приведенная цитата и письмо 1596 года в Италию говорят, однако, о некоем виде деятельности, в которую он погружен по крайней мере два зрелых десятилетия. И суть этой деятельности по его собственной оценке — настройка инструментов муз для более искусных рук. Более искусные руки могут быть метонимией как для поэтов, которых Бэкон учил искусству поэзии и драматургии, так и для ученых-экспериментаторов — для них он создавал методологию научного поиска. Деятельность на поприще наук исследована, тут он не только настраивал чужие руки, научные его заслуги полностью оценены. Тогда как литературные занятия — хотя исследователи и отдают должное исключительной внятности и элегантности его английской прозы и роли в создании английского литературного языка — остаются до сих пор terra incognita. А литературой, по свидетельству Бена Джонсона, он занимался — обязан был заниматься.

Сочинения шекспировских современников, некоторые исследования ученых разных столетий, сочинения самого Шекспира и комментарии к ним, вариорумы, все это — золотые россыпи, пока еще почти не тронутые. В них столько всего заключено, но открываются они только тем, кому миф не застит зрение исследователя. Не мешает думать.

Вывод такой: под общим псевдонимом «Уильям Шекспир» писали мыслитель Бэкон и поэт милостью Божией Ратленд. Факт этот отражен в портрете Дрэсаута на титульном листе Первого Фолио. Памятник в Стратфорде, сделанный теми же скульпторами, что возвели памятник Ратленду в Боттисфорде и по тому же мотиву, не отражает двойного авторства, но на лжеавторство, кажется, намекает. Если бы не бэконовские «идолы», держащие в плену шекспирологов всех мастей, загадка, заданная человечеству Бэконом и Ратлендом, давно была бы разгадана. Ученые очень близко подошли к ее разрешению.

Примечания

1. Noverint значит «Да знали бы они» — сослагательное повелительное наклонение, третье лицо, множественное число от латинского глагола «nosco» — знаю (лат.).

2. Shakespeare W. Hamlet // A.Sh. P. 84.

3. «Писец» — это «scrivener», не «noverint».

4. Shakespeare W. Hamlet // A.Sh. P. 83.

5. «Тени (духи) Верулама» (лат.).

6. «Good Will» — прозвище Ратленда-Шекспира. С этого обращения начинается уже упомянутое стихотворение Джона Дэйвиса.

7. The Letters and Life of Francis Bacon, 1861—1872. // Ed. by J. Spedding // The Works of Francis Bacon. Vol. 9(2). P. 37—38.

8. The Metamorphosis of Pigmalions Image // Poems of John Marston. 1961. Р. 66.

9. Архивы герцога Ратленда. 1889. Т. 1. С. 374.

10. Терпите и храните себя для счастливых дней. (Вергилий; лат.).

11. Будущее грядет неотвратимо (лат.).

12. «Если образ никогда не лжет». (Вергилий. Эклоги. ii. 27).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница