Рекомендуем

Вакансии и работа мастер депиляции эпиляции в казани epilike.ru.

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

Антоний и Клеопатра

2 апреля 1947 года

С точки зрения композиции трагедия «Антоний и Клеопатра» напоминает ранние пьесы Шекспира — английские исторические хроники. Кроме того, эта пьеса родственна «Юлию Цезарю» — еще одному произведению, посвященному римской истории, где у Шекспира впервые появляются Антоний и Октавий, «Троилу и Крессиде», — пьесе, в которой также чередуются сцены общественной и частной жизни, и «Ромео и Джульетте», — единственной, помимо «Антония и Клеопатры», трагедии, построенной вокруг отношений юноши и девушки, здесь — мужчины и женщины. С замечательной смелостью Шекспир оживляет в «Антонии и Клеопатре» дух хроник, в полной мере используя возможности елизаветинской сцены. Действие переходит из Александрии в Рим, затем в Мессину, Рим, Александрию, Мессину, Сирию, Рим, Александрию, Афины, Рим, в Акциум и вновь в Александрию. В действии нет ни одного промежутка, который можно было бы назвать условным, за исключением перехода от второй сцены второго акта к третьей — война между Цезарем и Помпеем происходит вне театральных подмостков. Из всех шекспировских пьес именно при постановке «Антония и Клеопатры» сегодня больше всего ощущается недостаток средств, которые предоставлял режиссеру елизаветинский театр.

Эта пьеса совершенно непригодна для кинематографа. Она, целиком и полностью, посвящена истории человеческой души и последствиям человеческих поступков. В ней нет крестьян-землепашцев, нет столкновений человека с природой, нет бурь. Лейтмотив пьесы — стремление к господству над миром. В кинофильмах уделяется особое внимание конкретной местности и ее своеобразию. К примеру, если сцену — Вентидий в Сирии (III. 1) — перевести на язык кино, в фильме будет чересчур много сирийских пейзажей. Тогда как здесь важнее контраст с непосредственно предшествующим эпизодом на галере Помпея. Опять же, в кинофильме нам подробно показали бы убранство корабля, но в данной сцене неважно, галера это или дом. Существенно лишь то, что развлекающиеся властители мира противопоставлены Вентидию и его солдатам, стерегущим границу империи. Главный трофей — это пространство, и не какой-то отдельный его уголок, а все пространство цивилизации.

Злейший враг героев пьесы — время, как в смысле старения и смерти, так и в смысле изменяющегося духа века и непостоянства народной любви. Два важнейших поступка героев — это решение Клеопатры бежать в разгар битвы при Акциуме и решение Антония последовать за ней. Описание самой битвы, передвижений кораблей несущественно. Шекспир изображает историю с ошеломляющей новизной. Он отказывается от жанра histoire moralisée1: в «Антонии и Клеопатре» нет симметричных картонных персонажей, вроде «сына, убившего отца» и «отца, убившего сына» в «Генрихе VI». Вместо этого мы видим импрессионистические сцены, которые ограничены рамками строгой необходимости. Возьмем эпизод на улице Рима, когда Лепид встречает Мецената и Агриппу (II. 4): всего несколько строк, но мы видим и нерешительность Лепида, и презрение, которое испытывают к нему Меценат и Агриппа. Тут же действие устремляется дальше. В двух кратких сценах, предшествующих битве при Акциуме (IV. 5—6), Шекспир скупыми штрихами изображает сомнения Антония и решимость Октавия. Реплики сведены к минимуму — монологи отложены до тех пор, пока они не станут драматургически оправданными. В пьесе много исторического материала, порой, как кажется, избыточного, но это не так; напротив, отдельные события, например, война с Помпеем, происходят за сценой или предельно сжаты.

«Юлий Цезарь», по сравнению с «Антонием и Клеопатрой», — пьеса «местная». Действие в ней сосредоточено на городе Риме, а не на империи или всем мире. Сюжет «Юлия Цезаря» — это история одного политического заговора, причем Брут, главный его участник, не обладает политическим талантом. «Юлия Цезаря» можно поставить в современных костюмах, «Антония и Клеопатру» — нет. В «Антонии и Клеопатре» речь идет о единственной в своем роде политике создания мировой империи. Пьесе присуще единство, основанное на изображении отдельных событий и конкретных лиц, — в противоположность отвлеченному изучению нравственных канонов в хрониках.

По способу изображения политической жизни «Антоний и Клеопатра» существенно отличаются и от «Троила и Крессиды». В обеих пьесах разыгрываются большие сцены государственного совета. Во время первого греческого совета в «Троиле и Крессиде» (I. 3) Агамемнон, Нестор и другие разглагольствуют о природе, судьбе и политической власти. Каждый, обращаясь в пустоту или в зрительный зал, разражается чередой монологов. Сцена состоит из 392 строк. Что в остатке? Немного. Образы не получают развития, а результатом всех речей становится лишь решение о том, что вызов Гектора должен принять Аякс, а не Ахилл. В «Антонии и Клеопатре» встреча Октавия, Лепида и Антония после первого возвращения Антония в Рим (II. 2) — это действительно конференция политических деятелей, которые, несмотря на взаимную неприязнь, стремятся достичь согласия. Они говорят только о деле, а поэтические речи оставлены на потом. Впервые поэтические строки прозвучат в монологе Энобарба, описывающего встречу Клеопатры с Антонием: «Ее корабль престолом лучезарным / Блистал...»2 (II. 2). Но и в этом случае богатство поэзии не противоречит политическому контексту: оставит ли Антоний Клеопатру? Энобарб сообщает Меценату и Агриппе необходимые сведения. Красочное описание передает силу чувства между Антонием и Клеопатрой — сообразно восприятию Энобарба. Можно сказать, что, в целом, «Антоний и Клеопатра» содержит больше прекрасной поэзии, чем любая другая пьеса шекспировского канона, но ни одну строку нельзя изъять ни из конкретной сцены, ни из произведения в целом.

Частная и общественная жизнь Троила протекают в разных измерениях. Повесть о его любви разворачивается параллельно Троянской войне, и течение истории уносит Крессиду — но их разлука могла быть вызвана и любыми другими обстоятельствами. В «Генрихе IV» отношения между принцем Генри и Фальстафом выявляют пропасть между политическим и аполитичным. Фальстаф остался бы тем же человеком, не повстречай он принца Генри. Напротив, в «Антонии и Клеопатре» общественная и частная жизнь тесно переплетены, и конфликт в пьесе развивается между двумя разновидностями общественной жизни. Антоний не мог бы вступить в связь с Клеопатрой, будь она только прекрасной рабыней, так же как она не могла бы любить его, будь он лишь красавцем-центурионом. Их положение в мире составляет существенную часть их отношений. В отличие от Ромео и Джульетты, обыкновенных юноши и девушки, разделенных семейной распрей, Клеопатра — царица Египта, а Антоний — один из властителей Римской империи. Две семьи, не поделившие газонокосилку, немногим отличаются от враждующих жителей провинциальной Вероны.

В пьесе две темы: длительное интеллектуальное противостояние между Антонием и Октавием и отношения между Антонием и Клеопатрой. Возвращаясь к «Юлию Цезарю», какими предстают здесь Антоний и Октавий? Брут говорит: «Я не любитель игр, и нет во мне / Той живости, как у Антония»3 («Юлий Цезарь», I. 2). Цезарь рассказывает Антонию о своих подозрениях в отношении Кассия: «... он не любит игр / И музыки, не то что ты, Антоний» («Юлий Цезарь», I. 2). Тем временем Кассий, в разговоре с Брутом, предлагает не щадить Антония, так как «мы в нем найдем / Врага лукавого» («Юлий Цезарь», II. 1). Брут возражает — на его взгляд, «Антоний — лишь часть Цезарева тела», который «слишком уж предан / Увеселеньям, сборищам, распутству» («Юлий Цезарь», II. 1). Требоний соглашается: Антоний и сам потом посмеется над смертью Цезаря («Юлий Цезарь», II. 1). Кассий, конечно же, оказался прав, а Брут заблуждался. После подстрекательской речи, обращенной к толпе, Антоний холодно замечает: «Я на ноги тебя поставил, смута! / Иди любым путем» («Юлий Цезарь», III. 2). Он и сам без особой щепетильности пользуется создавшимся положением. Почти сразу после речи перед толпой и вести о прибытии в Рим Октавия Антоний говорит: «Весела Фортуна / И потому ни в чем нам не откажет» («Юлий Цезарь», III. 2). Позже он без колебаний соглашается на предложение Лепида включить в проскрипционные списки сына своей сестры: «Умрет и он; ему знак смерти ставлю» («Юлий Цезарь», IV. 1). И вскоре говорит Октавию, что Лепид — «жалкий, недостойный человек», которого не грех использовать в своих интересах. Октавий отмалчивается, хотя и провоцирует Антония на откровенность — пусть Антоний чернит Лепида, а он, Октавий, использует это потом против

Антония, если Лепид окажется умнее, чем они думали. В битве при Филиппах Октавий настаивает на том, чтобы выступить на правом фланге, и когда Антоний, старший по возрасту и, очевидно, более опытный военачальник, возражает: — «Зачем перечишь мне в такое время?», Октавий холодно бросает: «Я не перечу; просто так хочу» («Юлий Цезарь», V. 1). Войска Октавия сражаются вяло, и это неслучайно, так как Октавий выжидает, пытаясь предугадать, как повернется дело. Антоний — искушенный политик, он честолюбив, он понимает людские мотивы и слабости. Подобно принцу Генри, он любит общаться и многому учится у других — и это выгодно отличает его от Брута. Он может быть беспощаден, о чем свидетельствует его поведение в деле о проскрипциях, он блестящий импровизатор, как видно из его речей, и превосходный воин. Однако он далеко не так силен в стратегии. Подобно многим импровизаторам, ему присуща известная безответственность — «Смута, иди любым путем». Он нетерпелив, и это мешает ему справиться с Октавием, человеком медлительным и осторожным. Октавий одерживает победу, потому что умеет ждать.

Римская империя разделена между триумвирами: Октавием, Антонием и Лепидом. Лепид, по сравнению с Цезарем и Антонием, — человек слабый. В начале первого акта Антоний находится в Египте, Октавий — в Риме. Жена Антония Фульвия и ее брат воевали друг с другом, а потом объединились против Октавия, который вышвырнул их из Италии. Сирия на востоке потеряна, Фульвия умирает, а Помпей грозит Риму с моря. Помпей грозен: «Народ ко мне расположен, и море / В моих руках» (II. 1). Больше всего

Октавий боится союза Антония с Помпеем, а Помпей и в самом деле пытался договориться с Антонием. Антоний говорит Октавию и Лепиду:

Не думал, что придется на Помпея
Мне меч поднять. Недавно оказал
Неоценимую он мне услугу.

      Акт II, сцена 2.

Октавий рассчитал, что время поможет ему справиться с Помпеем и Антонием поодиночке, если только они не объединятся. Ему повезло. Он наносит поражение Фульвии, и Антоний, опасаясь непостоянства народа, возвращается в Рим. Во время встречи (II. 2) Октавий упрекает Антония за то, что тот не предоставил ему военную помощь, а Антоний оправдывается, дескать, «у меня было похмелье, я забыл» и так далее. Подлинная же причина в том, что Антоний не доверяет Октавию. В целях укрепления отношений между триумвирами высказывается предложение, чтобы Антоний женился на Октавии — сестре Цезаря. Антоний неблагоразумно дает согласие, и это отсрочивает союз Антония с Помпеем. После разгрома Помпея этот брак перестанет интересовать Октавия. Если Антоний будет дурно обращаться с Октавией, у Цезаря появится повод к войне, но, так или иначе, судьба сестры ему безразлична. Энобарб, заметив, что «Октавия благочестива, холодна и неразговорчива», предсказывает, что Антоний «вернется опять к своему египетскому лакомству» (II. 6).

Чуть позже, на борту галеры Помпея, триумвиры показаны в сравнении. Мертвецки пьяного Лепида уносят на берег. Антоний пьет и наслаждается трапезой. Октавий, напротив, пьет мало и сохраняет трезвую голову. Он, как всегда, знает, что делает:

    Энобарб

Указывая на раба, который уносит Лепида.

Менас, гляди-ка, вот силач!

    Менас
А что?

    Энобарб
Не видишь ты? Несет он треть вселенной.

    Менас
Ну и пьяна же эта треть. Будь так же
Пьян целый мир — он, верно б, зашатался.

    Энобарб
И зашатается, — лишь сам напейся.

    Менас
Что ж, выпьем, друг.

    Помпей
А все же до пиров александрийских Нам далеко.

    Антоний
Не так уж далеко. —
Ну, чокнемся. Твое здоровье, Цезарь.

    Цезарь
Уволь. Полощем мы мозги, полощем,
Они же все грязней. Противный труд.

    Антоний
Мгновенье так велит. Уж подчинись.

    Цезарь
Уж лучше бы оно мне подчинилось.

      Акт II, сцена 6.

Вскоре Октавий, с помощью Лепида, нанесет поражение Помпею и тут же арестует самого Лепида.

Затем Октавий переносит внимание на Антония и провоцирует его, «едва упомянув» (III. 4) Антония в публично оглашенном завещании. Тот попадает в ловушку и, пренебрегая недвусмысленным советом Энобарба (III. 7), настаивает на морском сражении. Октавий, в свою очередь, умышленно уклоняется от битвы на суше:

Не принимай сраженья
До окончания морского боя.
Вот в свитке указания мои.
От них не отклоняйся. Знай одно:
Все будущее наше здесь решится.

      Акт III, сцена 8.

Октавий знает, что египетские матросы ненадежны. Медлительный, осторожный человек переигрывает блестящего импровизатора. Октавий, быть может, и не великий полководец, но политик очень проницательный.

Повесть о любви в «Антонии и Клеопатре». В «Ромео и Джульетте» вспыхнувшая между героями любовь стала первым подобным переживанием для обоих. Они постигают значение эротической любви, узнают друг друга и самих себя, понимают, что жизнь состоит не только в верности семье и послушании родителям. Напротив, любовная связь, изображенная в «Антонии и Клеопатре», — последняя и для Клеопатры, и для Антония. Ей приходится очень тщательно накладывать грим; он толстеет и носит корсет. Позади у них удивительная жизнь, и мирской успех лишил их свободы — так бывают несвободны дети: общественная жизнь заняла место родителей. Ромео и Джульетта стремятся убежать из семьи — в мир, в котором будут только они двое. Они готовы жить где угодно, хоть в шалаше. Антоний и Клеопатра хотят убежать от будущего, от смерти и старости. Их невозможно представить в шалаше. Им как воздух нужна известность, нужны яства, богатые одежды, изысканные напитки. В комедиях, вроде «Как вам это понравится», противопоставлены не детство и взросление, не жизнь и умирание, а стремление к свободе от ответственности и желание жениться.

Хотя мы и не знаем, оказался ли бы счастливым брак Ромео и Джульетты, нам известно, что они абсолютно доверяют друг другу. А еще я убежден, что идеальной парой станут Бенедикт и Беатриче, сколько бы они ни ссорились. Антоний и Клеопатра не доверяют друг другу ни на йоту. Обоим прекрасно известно, чем закончится их связь, и поэтому им необходимы увещания — в подтверждение того, что они способны на чувство. Широкая огласка особенно важна для Клеопатры — она должна доподлинно знать, что все еще возбуждает желание. Поэтому она и поступает так дурно.

В пьесах Шекспира можно выделить три разновидности любовной поэзии. Сцена под окном дома Капулетти, в которой Джульетта зовет Ромео обратно, написана языком

Петрарки — взятым прямиком из сонетов. Ромео и Джульетта вынуждены прибегать к этому стилю, так как едва знают жизнь и не умеют еще сравнивать чувства — поэтому они заимствуют чужие слова. В комедиях, возьмем «Как вам это понравится», стиль совершенно иной. Розалинда, в обличье Ганимеда, наставляет Орландо: «Этот жалкий мир существует около шести тысяч лет, и за все это время ни один человек еще не умирал от собственного имени, я имею в виду от любви videlicet. <...> Люди время от времени умирали, и черви их поедали, но случалось все это не от любви»4. Она говорит ему, что будет «плакать из-за пустяка, как Диана у фонтана, как раз тогда, когда ты будешь расположен повеселиться, и буду хохотать, как гиена, как раз тогда, когда тебе захочется спать» («Как вам это понравится», IV. 1.). Стоит, однако, Орландо уйти, как Розалинда признается Селии:

О сестрица, сестрица, сестрица, моя милая сестричка, если бы ты знала, на сколько футов глубины я погрузилась в любовь!.. Но измерить это невозможно: у моей любви неисследованное дно, как в Португальском заливе.

    Селия
Вернее, она просто бездонна: сколько чувства в нее ни вливай, все выливается обратно.

    Розалинда
Нет, пусть судит о глубине любви моей сам незаконный сын Венеры, задуманный мыслью, зачатый раздражением и рожденный безумием, этот слепой и плутоватый мальчишка, который дурачит чужие глаза потому, что потерял свои собственные.

«Как вам это понравится» акт IV, сцена 1.

Стиль этих отрывков можно назвать антипетрарковским — он противостоит традиционному, то есть петрарковскому языку. В поэтическом стиле Ромео и Джульетты нет различия между любовным чувством и его объектом. Розалинда и Селия с подозрением относятся к тем, кто играет в любовь, — к тем, кто флиртует.

Стиль «Антония и Клеопатры» изобилует гиперболами и отличается от поэтического языка обеих упомянутых пьес. В первой же сцене Антоний и Клеопатра заявляют, что любовь не должна знать границ:

    Клеопатра
Любовь? Насколько ж велика она?

    Антоний
Любовь ничтожна, если есть ей мера.

    Клеопатра
Но я хочу найти ее границы.

    Антоний
Ищи их за пределами вселенной.

      Акт I, сцена 1.

Насмехаясь над Антонием, Клеопатра говорит, что он получит нагоняй от «крикливой Фульвии» за то, что остался в Египте. Антоний отвечает:

Пусть будет Рим размыт волнами Тибра!
Пусть рухнет свод воздвигнутой державы!
Мой дом отныне здесь. Все царства — прах.
Земля — навоз; равно дает он пищу
Скотам и людям. Но величье жизни —
В любви.

Обнимает Клеопатру.

И доказать берусь я миру,
Что никогда никто так не любил,
Как любим мы.
<...>
Но умоляю: из любви к любви
И сладостным часам ее не будем
На горестные споры тратить время.
Пусть каждый миг несет нам наслажденье.

      Акт I, сцена 1.

Позже, вернувшись с победой, Антоний восторженно взывает к Клеопатре:

Любимица вселенной! Обними
Мою железом стиснутую шею.
Проникни в царственном своем уборе
Сквозь толщу лат мне к сердцу и внемли:

То стук твоей победной колесницы.

Она отвечает ему так же восторженно:

О мой герой! Храбрец из храбрецов!
О воплощенье мужества и силы!
С улыбкой ты вернулся, разорвав
Тенета злой судьбы.

      Акт IV, сцена 8.

Эти выражения любви поэтичны, но совершенно противоположны духу Петрарки: произносящие их герои отлично сознают преувеличенность своих речей. Слова призваны выразить чувство, в искренности которого Антоний и Клеопатра сомневаются. Стиль речей направлен на утверждение собственной значимости. Во время ссоры Антоний и Клеопатра по-настоящему ненавидят друг друга, и их гнев отражает страх перед изменой другого:

Покойный Цезарь мне тебя оставил
Объедком. Что там Цезарь, — Гней Помпей
От блюда этого отведал тоже;
Уж не считаю многих безымянных,
Кого тебе случалось брать в постель
В минуты вожделенья. Мне известно,
Что с воздержанием знакома ты
Лишь понаслышке.

      Акт III, сцена 13.

Ромео и Джульетта, признаваясь в любви, будто говорят: «Как замечательно испытывать это чувство!». Ирония Бенедикта и Беатриче по поводу любовных чувств продиктована тем, что они хотят испытать друг друга. И Антоний, и Клеопатра заявляют: «Я хочу жить вечно». Их поэзия, подобно хорошей кухне, призвана поддержать остроту жизни.

В миг гибели Антония Клеопатра восклицает — эти стихи великолепны:

Венец вселенной превратился в прах. —
Любимый! — О!.. Увял победный лавр.
Повержен наземь воинский штандарт.
До уровня подростков несмышленых
Род снизился людской. Ушло геройство,
И не на что глядеть теперь луне.
Взирающей с небес.

      Акт IV, сцена 15.

Поразительно, что произносящая этот монолог Клеопатра уже предала Антония и собирается заключить сделку с Октавием. В конце концов она совершает самоубийство — но не из-за Антония, а потому что Долабелла выдал намерение Цезаря унизить ее. Она рада, что в смерти одержит победу над Октавием, и все же ее самоубийство выглядит жалким и страшным. Октавию, говоря по правде, это безразлично. Ему все равно, будет она жить или умрет. Сравните притворные смерти Клеопатры и Джульетты. Антоний покончил бы с собой в любом случае. Весть о смерти Клеопатры лишь ускоряет его самоубийство и служит прелюдией к замечательным монологам.

Клеопатра видит в Антонии великого героя, немного увядшего и, в общем, укрощенного. Самые сильные чувства Антоний вызывает в ней, когда уезжает в Рим. Она чуточку презирает его, когда он бывает послушен. Собираясь удить рыбу в Ниле, она говорит:

Там буду
Под звуки дальней музыки ловить
Я красноперых рыбок, поддевая
Их слизистые челюсти крючком.
Рыб из воды вытаскивая, буду
Антониями их воображать
И приговаривать: «Ага, попался!»

      Акт II, сцена 5.

Она вспоминает, как однажды одурачила Антония, когда они вместе отправились на рыбалку:

В тот день — незабываемые дни! —
В тот день мой смех Антония взбесил,
В ту ночь мой смех его счастливым сделал.
А утром, подпоив его, надела
Я на него весь женский мой убор,
Сама же опоясалась мечом,
Свидетелем победы при Филиппах.

      Акт II, сцена 5.

Клеопатра стремится дойти до предела своих возможностей. Чем она старше, тем больше она алчет власти, и, несомненно, власти у нее достаточно, чтобы уничтожить человека, которому есть что терять. Антоний, по сути, хочет играть и оставаться свободным, как ребенок, но не может быть ни ребенком, ни даже частным лицом. Он потерял невинность. Влечение между Антонием и Клеопатрой подлинное, но они оба стареют, и их вожделение отражает, скорее, попытку забыть о времени и смерти, нежели физиологическую потребность. По этой причине им нужно все самое изысканное и изощренное. Но вследствие этого же их отношения эгоистичны и разрушительны, и не ведут ни к чему хорошему.

Интересно, что в пьесе противопоставлены две стихии — земля и вода. Так, в тексте содержится множество упоминаний Нила. Антоний называет Клеопатру «древнего Нила змеей» (I. 5). Клеопатра удит рыбу в реке. Впервые она предстает перед Антонием на корабле, плывущем по водам Кидна. Помпей утверждает, что «море / в моих руках» (ил), а Октавий, разбив Помпея, завладевает морем. Энобарб и старый солдат пытаются убедить Антония не ввязываться в морское сражение (III. 7). Клеопатра просит прощения у Антония за бегство при Акциуме:

О господин! О повелитель мой!
Прости моим пугливым парусам.
Не знала я, что бросишься ты следом.

В ответ Антоний развивает этот образ:

Ты это знала, египтянка, знала —
Руль сердца моего в твоих руках,
И за тобой последую я всюду.

      Акт III, сцена 11.

Единственную победу над Октавием Антоний одерживает на суше, и роковой поворот в его судьбе ознаменован прекрасной сценой, в которой простые солдаты слышат доносящуюся «из-под земли» сверхъестественную музыку, возвещающую, что «Бог Геркулес, которого Антоний / Считает покровителем своим, / Уходит прочь» (IV. 3). На протяжении всей пьесы вода несет Антонию зло. Вода отождествляется с непостоянством и неверностью, с флегмой терпеливого, выжидающего Октавия. Клеопатра вольна говорить, что Антоний «мог бы океан перешагнуть» и что

В своих забавах
Не опускался никогда на дно,
Но, как дельфин, резвясь, всплывал наверх.

      Акт V, сцена 2.

Тем не менее, вода становится его погибелью. Антоний стремится в море, но не в силах над ним властвовать.

Природа трагической вины в «Антонии и Клеопатре». Критики часто сетуют, что эта пьеса не «трагична» в строгом смысле слова, так как Антоний и Клеопатра пассивны. Происходящее не зависит от их воли, они в ловушке — здесь, якобы, есть место для жалости, но не для трагедии. Мне кажется, что это утверждение не вполне справедливо. Верно, что трагическая вина в «Антонии и Клеопатре» не принадлежит к традиционным, строго очерченным разновидностям драматических пороков, но этим и обусловлена потрясающая мощь пьесы. Мы видим злобу и честолюбие Ричарда III, невежество Ромео и Джульетты, уныние Гамлета, честолюбие Макбета, родительский эгоизм и требовательность Лира, гордыню Кориолана, непомерную жажду признания Тимона Афинского и ревность Отелло. Все это — чистые состояния естества: в своих крайних проявлениях они относятся к компетенции уголовных судов и психиатрических клиник. Маловероятно, что мы с вами впадем в такие же состояния. Иногда мы способны ощущать схожие чувства, но эти люди, по правде говоря, ведут себя глупо. Мы вряд ли станем убивать своего гостя на званом обеде или выбегать из дома в бурю. Людей, совершающих такие поступки, мы считаем помешанными. О таком поведении мы читаем в газетах. Напротив, трагическая вина Антония и Клеопатры имеет всеобщий характер и всегда нам присуща — это суетность, то есть жажда успеха, любовь к удовольствиям, к искусству, к самим себе и, наоборот, страх скуки, поражения и ошибки, страх выглядеть смешным и страх смерти. Если у Антония и Клеопатры более трагическая судьба, чем у нас с вами, так это потому, что они достигли гораздо больших высот, чем мы, а не потому, что отличаются от нас по существу. Как в стихотворении «К Антее» пишет Геррик: «Пришла пора, и свечи потускнели»5. Приходит день, и бог Геркулес покидает каждого из нас. В любую минуту мы можем поддаться наваждению, например, страсти к человеку, который нам не нравится, но которого по тем или иным причинам мы не в силах оставить. Все мы знаем о романах в конторах, музеях и литературных обществах. Наконец, все мы стареем и умираем. Трагедия не в том, что это происходит, а в том, что мы не хотим этого принять.

Следовательно, в «Антонии и Клеопатре» содержится великое разнообразие опыта. Прочитав пьесу, историк, возможно, посетует на неуместность рассказа о любви, драматург классической школы — на неуместность исторических деталей, театральный режиссер — на избыток мелких сцен. Но Шекспиру нужна такая широта, чтобы показать соблазны мира, настоящего мира во всех его царственных обличьях, во всей его славе. Для пьесы существен панорамный охват. Замечание Паскаля о том, что «Если бы нос Клеопатры был покороче, лик земли был бы иным»6, — историческая нелепость, и Шекспир доказывает это, воссоздавая в пьесе политический конфликт. Верность и предательство, осторожность и безрассудство — в действующих лицах есть все человеческие качества. Единственное, чего вы не найдете в «Антонии и Клеопатре», — это простодушия. Персонажи могут гневаться, но их невозможно возмутить или удивить. Искушен даже простолюдин, приносящий Клеопатре змею.

Почему в «Антонии и Клеопатре» такая хорошая погода? В других пьесах природа отражает людские пороки или вражду но в «Антонии и Клеопатре» важно, чтобы мир предстал бесконечно желанным и прекрасным. Мир этот купается в потоках ослепительного света. В последних пьесах Шекспира природные бури символизируют страдания, через которые происходит искупление. Трагедия «Антония и Клеопатры» — в отказе от страданий. Как заметил Кафка: «Ты можешь отстраняться от страданий мира, это тебе разрешается и соответствует твоей природе, но, быть может, как раз это отстранение и есть единственное страдание, которого ты мог бы избежать»7. Великолепие поэзии передает великолепие пространства пьесы, и неслучайно здесь то и дело встречаются слова «мир» и «вселенная». «С улыбкой ты вернулся из силков / Большого мира?» (IV. 8) — вопрошает Клеопатра. Но Антоний пойман в ловушку. То, что Цезарь называет «доблестной слабостью» и «красотой» умершей Клеопатры (V. 11) — это и есть мир, так или иначе завлекающий в сети всех нас. Мораль пьесы достаточно проста, она та же, что в «Троиле и Крессиде» Чосера — вспомните Троила, иронично взирающего на мир из восьмой сферы. Шекспир показывает мир без притворства, без чванливого пренебрежения к чему-то недоступному, без заявлений о том, что мир, дескать, не алмаз, а мишура. Невозможно показать, что мир губителен, не изобразив его во всей пленительной красе. Если бы пришлось сжечь все пьесы Шекспира кроме одной, — к счастью, в этом нет необходимости, — я бы оставил «Антония и Клеопатру».

Примечания

1. Нравоучительной истории (фр.).

2. Здесь и далее цитаты из «Антония и Клеопатры» — в переводе М.А. Донского.

3. Здесь и далее перевод М.А. Зенкевича.

4. Здесь и далее перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник.

5. Первая строка стихотворения Р. Геррика «К Антее».

6. Б. Паскаль, «Мысли», раздел II, статья I, 413 (162). Перевод Ю.А. Гинзбург.

7. Ф. Кафка, «Размышления о грехе, страдании, надежде и об истинном пути», 103. Перевод С.К. Апта.

Примечания составителя

Лекция восстановлена по записям Ансена, Гриффина и Лоуэнстайн. См. также «Беседы с Оденом» (Conversations with Auden) Ховарда Гриффина, где автор вспоминает беседу с Оденом о пьесе. В значительной степени рассказ Гриффина основывается на его конспекте лекции.

...я бы оставил «Антония и Клеопатру». — Оден включил полный текст «Антония и Клеопатры» в составленную Им антологию «Англоязычные поэты» (Poets of the English Language).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница