Рекомендуем

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

7. «Король Генрих IV». (Часть вторая) (1403—1413)

 

    Король Генрих:

Известно Богу,
Каким путем окольным и кривым
Корону добыл я; лишь мне известно,
С какой тревогой я носил ее.

«Король Генрих IV». (Часть вторая)

Вторая часть «Генриха IV» еще более фрагментарная, чем первая. Она покрывает целое десятилетие — от эпизодов, связанных с последствиями битвы при Шрусбери, до кончины короля в 1413 году, — и в своей хронике Холиншед отводит этому периоду места в пять раз больше, чем трем годам, освещенным в первой части драматургического эпоса Шекспира. Поэтому автору приходилось проявлять чрезвычайную щепетильность при отборе исторического материала, что мы непременно отметим в процессе повествования, а пока же нам следует вкратце рассказать об этом несчастливом для Генриха десятилетии.

Казалось, парламент, заседавший с января до марта 1404 года, мог бы возблагодарить монарха за то, что он рисковал жизнью и чуть ее не лишился, защищая корону. Однако ассамблея отнеслась к нему враждебно, интересуясь главным образом прощением отца вожака мятежников. Граф Нортумберленд лично прибыл в Вестминстер, подтвердил послушание, заявленное в Йорке пять месяцев назад, принес клятву верности и королю, и принцу Уэльскому как законному наследнику. Парламент затем обрушился на Генриха, потребовал сократить персонал королевского двора на четыре человека, урезать аппетиты королевы и выслать из страны всех чужеземцев и раскольников. Королю в категорической форме было указано на расточительность, хотя его траты в действительности составляли чуть более пятой части расходов предшественника. Мало того, парламентарии настояли на том, чтобы смехотворно мизерная сумма 6500 фунтов стерлингов, отпущенная на оборону отечества, выплачивалась не королю, во избежание их присвоения, а специально назначенным «военным казначеям».

Этих денег, естественно, не хватило, и уже через семь месяцев королю пришлось снова созывать парламент. Не давали покоя французы. В продолжение последних десяти лет Карл VI периодически впадал в безумие, периоды помешательства становились все более длительными, у французского короля развилась патологическая ненависть к Генриху: он не простил ему ни свержение своего зятя, ни пренебрежительного отношения к королеве Изабелле. Говорили, будто бы в отместку за нанесенные ей обиды французские корабли время от времени совершали налеты на английское побережье, а в начале лета 1404 года подвергли серьезному нападению Дартмут. Атака была отбита, интервенты понесли тяжелые потери, но вскоре стало известно о том, что французский двор оказал теплый прием посланникам Глендоуэра и вел с ними переговоры об альянсе. Примерно в это же время был раскрыт заговор Мод, графини Оксфорд, матери Роберта де Вера, фаворита Ричарда: вместе с герцогом Орлеанским и графом Сен-Полем она замыслила вторжение в Эссексе — чтобы поддержать Ричарда, будучи уверенной в том, что он жив, и, конечно же, Изабеллу. Ее план не материализовался только потому, что юная королева не разделяла оптимизма графини и в самый критический момент объявила о помолвке с сыном герцога Орлеанского Карлом, графом Ангулемом. Мод и ее несколько сообщников, в основном церковников, обвинили в измене, поместив в Тауэр, но впоследствии она была помилована.

Промашка с Эссексом герцога Орлеанского не остановила. Он нацелился на Гиень и вскоре уже шел к Бордо — они формально принадлежали Англии, а на совете в Личфилде в августе 1404 года было сообщено о том, что в Гарфлёре собралось не менее 60 кораблей с латниками и провизией для Глендоуэра. Генрих незамедлительно разослал письма в портовые города южного побережья, требуя от местных властей следить за передвижением флотилии и в случае необходимости принимать соответствующие меры. В идеале король предпочел бы провести очередную кампанию в Уэльсе вместе с принцем Уэльским, благо он там командовал с начала года. Однако и у него, и у сына не было денег: принц писал архиепископу Арунделскому, что он уже давно на мели.

Парламент, второй за год, открылся в Ковентри в октябре. Но высокое собрание, прозванное «Безмозглым» («Unlearned») из-за того, что на него не допустили адвокатов, похоже, больше беспокоила проблема не финансов, а религии. В последнее время по всей стране отмечался рост симпатий к лоллардам, последователям Джона Уиклифа, признававшим только Священное Писание и ополчившимся против фундаментальных таинств и обрядов вроде пресуществления, против безбрачия и торговли индульгенциями. Раздавались дерзкие призывы к конфискации церковных владений; архиепископ Арунделский, как сообщают хронисты, не спал ночами, молился и проливал слезы. Но все обошлось, архиепископ Арунделский и его коллеги отделались легким испугом: палата общин просто хотела их немного постращать. Что касается ассигнований на оборону, то ассамблея проявила необычайную щедрость, и король мог с легкой душой, без спешки вернуться к Рождеству в Лондон. Получив финансовую поддержку, Генрих преисполнился решимости в будущем году разделаться с Глендоуэром раз и навсегда.

Однако его ждали новые разочарования. В начале апреля 1405 года он действительно призвал к оружию всех рыцарей и оруженосцев и после Пасхи двинулся с армией на запад, дойдя к 14 мая до Херефорда. Туда ему доставили пространное письмо от совета. Послание начиналось с хороших новостей. Удалось раздобыть деньги для его сына Томаса, командовавшего флотом у Сандвича; еще один заем получен на оборону Кале; о третьей ссуде — для Гиени — ведутся переговоры, и через пару дней они благополучно завершатся. Скоро появятся и необходимые средства для предстоящей экспедиции в Уэльс. Затем следовали плохие новости. Томас, лорд Бардолф, которому было приказано идти в Уэльс, скрытно бежал к давнему другу и соратнику графу Нортумберленду, и вроде бы, по слухам, готовится новое восстание в приграничье. Угроза, очевидно, была настолько велика, что совет счел необходимым срочно отправить на север для изучения обстановки верховного судью сэра Уильяма Гасконя и лорда Руса.

Король отнесся к докладу со всей серьезностью. Если все это соответствует действительности, то о кампании в Уэльсе не может быть и речи. Вскоре поступило еще одно сообщение — от анонима, — и оно подтверждало его самые худшие опасения. Нортумберленд, нарушив присягу, принесенную чуть больше года назад, снова поднял мятеж, и к нему присоединились, помимо лорда Бардолфа, Томас Моубри, граф-маршал1, и, самое неприятное, архиепископ Йоркский Ричард Скруп. За семь лет пребывания на этом посту он ни разу не демонстрировал своего недовольства королем, а теперь на дверях всех церквей в Йорке появились злобные манифесты, автором которых был, как многие полагали, сам архиепископ.

Обвинения выдвигались стандартные: отступничество от клятвы, свержение законного монарха, предание смерти Гарри Перси и его сообщников без суда, обложение подданных податями, доводящими их до нищенства. Мятежники требовали: прогнать короля, возвести на трон законного наследника Ричарда (не названного), установить мир с Уэльсом и отменить все несправедливые и необоснованные налоги. Архиепископ даже набрал небольшую армию, в основном из своих прихожан, командовали которой граф-маршал и трое местных рыцарей: она должна была соединиться с людьми Бардолфа и Нортумберленда. Временно приостановив уэльскую кампанию, Генрих 23 мая вышел из Херефорда и направился на север вновь сражаться за свою корону — во второй раз менее чем за два года.

Но ему не довелось ввязаться в битву благодаря быстрым действиям Ральфа Невилла, графа Уэстморленда. Вместе с третьим сыном Генриха Джоном Ланкастером он поспешил в Йорк и встретился с архиепископом в шести милях от города, в Шиптон-Муре. Все решилось во время разговора 29 мая: в обмен на расформирование отрядов мятежникам было обещано удовлетворить их пожелания, исключая, вероятно, те, которые касались короля. Повстанцы согласились, и, как только войска разошлись по домам, архиепископ и граф-маршал подверглись аресту. 3 июня в Понтефракте их передали королю, а Генрих доставил узников в Йорк. Там в архиепископском дворце Бишопторпе, располагавшемся к югу от города, Скрупа, Моубри и одного из рыцарей — сэра Уильяма Пламптона — приговорили к смертной казни, несмотря на вмешательство архиепископа Арунделского, проскакавшего весь Троицын день и ночь, чтобы спасти своего коллегу. Всех троих моментально обезглавили.

Не только для врагов короля, но и для многих его друзей убийство архиепископа было тяжким прегрешением. Пошли слухи о чудотворных явлениях над усыпальницей Скрупа, и нет ничего удивительного в том, что в болезни, которая вскоре поразила короля, стали усматривать Божью кару. Тем не менее Генрих трон снова сохранил, а Нортумберленд, узнав о печальной участи соратников, прекратил мятеж и бежал вместе с Бардолфом в Шотландию, оставив королю два замка — Уоркуорт и Алнуик. Однако угроза со стороны Глендоуэра не исчезла, и французская флотилия в начале августа появилась в Милфорд-Хейвене. Кармартен пал быстро, а когда Генрих 23 августа прибыл в Вустер, французы и валлийцы находились от него всего в десяти милях к западу. В конце августа король в пятый и последний раз вторгся в Уэльс, и, как всегда, его опять постигла неудача. Хотя ему и удалось освободить осажденный замок Койти в Гламоргане, он потерял почти весь вещевой обоз: большую часть унесло внезапно возникшее наводнение, а остальное в основном досталось Глендоуэру. Когда Генрих в начале декабря возвратился в Лондон, он был на грани нервного срыва и к тому же очень болен.

Теперь вкратце о последних годах правления короля. Болезнь не только лишала его физических сил, но и деморализовала. Какой недуг его мучил? Об этом мы вряд ли когда-либо узнаем. Те ничтожные свидетельства, которыми мы располагаем, указывают на некое сердечное недомогание, сопровождавшееся ужасным кожным заболеванием, почти наверняка не проказой, несмотря на уверения некоторых хронистов, но настолько отвратительным, что на него не могли смотреть даже самые близкие люди. Привычные разъезды по стране для него уже стали невозможны; к Пасхе 1406 года он не мог проскакать в седле от Элтема до Виндзора и должен был добираться туда по реке. Король больше не устраивал военных кампаний и совершил лишь один тяжелый и болезненный поход на север. Это случилось в 1408 году, когда Нортумберленд и Бардолф предприняли последнюю попытку поднять восстание и потерпели сокрушительное поражение от шерифа Йоркшира сэра Томаса Роукби 19 февраля под Брамем-Муром. Нортумберленд погиб в этом сражении, Бардолф попал в плен и тем же вечером умер от ран. Каким-то образом Генрих добрался до Йоркшира и там во дворце возле Селби, принадлежавшем другу и соратнику епископу Даремскому, одних мятежников приговорил к заточению, других помиловал, а аббата Хейлсоуэна, игравшего ведущую роль в восстании, повелел повесить. В конце мая он вернулся в Лондон и больше никогда — исключая короткие выезды в Лестер и Кенилуорт — не покидал пределы ближних графств.

Постепенно управление государством переходило к архиепископу Арунделскому, ставшему теперь и канцлером, и, насколько позволяла загруженность делами в Уэльсе, к старшему сыну, у которого, что бы ни говорили хронисты, уже не оставалось времени для беспутства. Ему исполнился двадцать один год, он воевал в Уэльсе с тринадцати лет, за последние пять лет показал себя способным командующим и существенно изменил ситуацию в свою пользу. В День святого Георгия 1406 года младший Генрих смог втянуть мятежников в открытое сражение и одержал победу: в нем погиб один из сыновей Глендоуэра. Вскоре принц окружил и захватил в плен большое число французских латников. Когда он наезжал в Лондон, то его визиты в бордели не были уж столь частыми, как прежде. Молодой Генрих мужал и выказывал все признаки не только искусного полководца, но и зрелого государственного деятеля.

Во всем остальном особых перемен не наблюдалось. Монарх по-прежнему нуждался в деньгах. Летом 1406 года он с трудом нашел 4000 фунтов стерлингов, необходимых для достойной отправки своей дочери Филиппы к жениху, королю Дании Эрику, согласившемуся взять ее в жены без приданого. Соответственно Генрих должен был идти на уступки непокорному парламенту. В том же году, например, ему пришлось повиноваться требованию парламента и выслать из страны еще несколько чужеземцев, включая двух дочерей королевы Иоанны, прогнать около 40 дворовых слуг — поваров, лакеев и конюхов — и назначить новый совет, без одобрения которого он не мог распоряжаться ни землями, ни доходами. Король был вынужден согласиться, против своего желания, и на ревизию счетов «военных казначеев», назначенных два года назад в Ковентри.

Парламент строго надзирал не только за внутренними тратами. Он наотрез отказался выделять какие-либо средства для обороны Бордо. Герцог Орлеанский давно лелеял мечту завладеть этим самым большим городом Гиени, и армия короля Карла VI летом 1406 года уже подходила к нему. 30 июня, когда враг добрался до предместий, архиепископ города забил тревогу. Он запросил у короля помощи, угрожая, что будет взывать о ней до тех пор, пока не пересохнет горло, но все было тщетно. Его паства потеряла всякую надежду, хотя мэр сэр Томас Суинборн начал готовить горожан к длительной осаде. К счастью, французы — или, скорее, сам герцог Орлеанский, поспешивший на юг, чтобы принимать капитуляцию, — раздумали брать город. Опасаясь английского флота, он решил сначала оккупировать оба берега Жиронды, с тем чтобы отрезать Бордо от моря. В результате французская армия разделилась, создав преимущества для англичан. 23 декабря они вышли из города, напали на французов на восточном берегу возле Бурга и разбили их наголову. Вскоре после этого отступила вся французская армия. Поначалу казалось, что защитники города получили временную передышку. Но пришло лето, французы не вернулись, и граждане Бордо вновь задышали свободно, а когда в конце ноября 1407 года узнали об убийстве герцога в Париже, то поняли, что опасность их миновала.

В наступившем году Генрих получил в равной мере добрые вести из Уэльса, где принц добивался все новых успехов. Осенью 1408 года после продолжительной осады пал Аберистуит, в январе 1409 года его примеру последовал Харлех, и Глендоуэр имел все основания для глубокой печали: во время осады умер его зять и самый верный союзник Эдмунд Мортимер; попали в плен и были увезены в Лондон жена Оуэна, две его дочери и три внучки от брака Мортимера с его дочерью; сам же он остался и без базы, и без крепости. Ему был нанесен удар, от которого он уже не мог оправиться. В 1410 году Глендоуэр предпринял еще одно мощное наступление, в котором лишился трех главных командующих — Риса ап Гриффита, Риса ап Тюдора и Филиппа Скьюдамора; все они были пленены. Ему удалось бежать, но на его мятежности можно было поставить крест.

Гонцы, доставившие вести о падении Харлеха, увидели короля в плачевном состоянии. В 1408 году он пригласил к себе одного из самых известных в Европе докторов — Давида ди Нигарелли из Лукки, который оставался при нем до самой кончины. Скорее всего именно Нигарелли ухаживал за ним в период тяжелейшего кризиса, наступившего зимой. В декабре королю было так плохо, что к его постели вызвали принца Уэльского и Томаса, но после Рождества он неожиданно пошел на поправку и его увезли рекой в Гринвич подышать свежим воздухом. Загородный отдых оказался благотворным, состояние его здоровья улучшалось, и хотя король составил в Гринвиче завещание — первое в истории Англии королевское завещание, написанное на английском языке, — к Пасхе он смог вернуться в Элтем. Здесь в знак благодарности за выздоровление он распорядился выстроить часовню на поле битвы при Шрусбери и определить в нее восемь капелланов для отправления заупокойных служб по погибшим.

Последние пять лет жизни короля оказались не менее тяжелыми и для его сына, принца Уэльского. Если бы отец был действительно и постоянно немощным, то младший Генрих стал бы регентом Англии и занимал бы пост, для которого уже вполне подходил, набравшись командного и боевого опыта в Уэльсе. Однако загадочная болезнь короля имела одну характерную особенность: длительные периоды бессознательного состояния перемежались кратковременным улучшением, позволявшим ему вмешиваться в государственные дела. В такие моменты он становился особенно нетерпимым, деспотичным, не желавшим поступиться своей властью и прислушаться к чьим-либо советам. Отношения между отцом и сыном омрачались еще и тем, что они совершенно по-разному понимали внешнеполитические трудности Англии.

Из троицы самых неудобных соседей теперь можно было исключить Уэльс: он наконец утихомирился. С Шотландией видимость бесконфликтности поддерживалась регулярным продлением перемирия. От Франции же исходила перманентная и нарастающая угроза. Король Карл VI находился в гораздо более нестабильном физическом и психическом состоянии, чем Генрих. У него возникали недолгие периоды прояснения сознания, когда он демонстрировал некоторую здравость ума, но эти периоды случались все реже и становились все менее продолжительными. Тем временем — и уже не один год — обострялась борьба за власть между двумя его близкими родственниками — герцогами Бургундским и Орлеанским. Герцогом Бургундии был двоюродный брат короля Иоанн Бесстрашный, наследовавший отцу Филиппу Смелому в 1404 году, человек амбициозный и бессовестный. Его соперник Карл Орлеанский приходился королю племянником, наследовал титул тоже недавно — после убийства отца Людовика, совершенного по указанию Иоанна в 1407 году возле дворца Барбетт в Париже. Карл, как нам уже известно, в 1406 году женился на вдове Ричарда Изабелле, а после ее смерти, случившейся через три года, обручился с Бонной, дочерью грозного графа Бернара д'Арманьяка: этот брак соединил Орлеанский дом с одним из самых могущественных магнатов Франции. Не в пример герцогу Бургундии, Карл Орлеанский отличался незаурядной отвагой, прямотой характера и честностью, а впоследствии оказался еще и выдающимся поэтом своей эпохи.

Нет ничего необычного в том, что соперники стремились заручиться поддержкой Англии и каждый из них мог предложить нечто весьма ценное взамен. Бургундия, простиравшаяся тогда от реки Юра на юге до Шельды на севере, могла обеспечить безопасность английского плацдарма в Кале и стабильность связей с ткачами Фландрии. Орлеанский дом со своей стороны имел возможность при содействии союзной Гаскони предоставить аналогичную защиту для Бордо и торговли винами. Первым проявил инициативу Иоанн Бесстрашный: в июле 1411 года, когда король лежал пластом, он призвал Англию на помощь в противостоянии с Орлеанским домом и Арманьяками, предложив принцу Уэльскому в жены свою дочь Анну. Младший Генрих, недавно назначенный губернатором и Кале, и Пяти портов, инстинктивно отдавал предпочтение Бургундии и незамедлительно отправил во Францию небольшое войско — около 1200 человек — под командованием своего друга графа Арундела. После короткой стычки под Сен-Клу англичане взяли для герцога Париж и отогнали его врагов за Луару. Одновременно принц начал переговоры о размере причитающегося ему приданого.

Экспедиция вернулась в Англию, получив от герцога Бургундии щедрые вознаграждения и кичась своими успехами. Сам же принц уже вынашивал планы еще более грандиозных свершений. К несчастью для него, на исходе года королю Генриху стало получше, и он, как это случалось и раньше в периоды иллюзорного выздоровления, вознегодовал на тех, кто бесцеремонно отстранил его от государственных дел. И рассердился хворый монарх не только на старшего сына, но и на своих единокровных братьев Бофорт2, младший из которых, Томас, в январе прошлого года заменил архиепископа Арунделского на посту канцлера. Не исключено, что в то время, когда в ноябре 1411 года собирался последний при жизни Генриха парламент, брат Томаса Генри Бофорт, епископ Винчестерский, мог выдвинуть предложение об отречении короля в пользу принца Уэльского. Можно не сомневаться в том, что подобная инициатива должна была вызвать крайне негативную реакцию и побудить короля к ужесточению своей власти. В любом случае Бофорты были изгнаны из королевского совета, а принц, не желавший открыто порывать с отцом, уступил свое место в совете брату Томасу, ставшему теперь герцогом Кларенсом, и отбыл из Лондона в длительную поездку по северным центральным графствам.

Он все еще отсутствовал, когда в начале 1412 года в Элтем заявились посланники герцогов Орлеанского и Беррийского. Они приехали с одной целью — разрушить наметившееся бракосочетание и союз с бургиньонами, и предложенный ими бартер был гораздо более весомым. Если Англия согласится помочь им в борьбе против герцога Бургундского, то они готовы не только найти для принца невест в собственных семействах, но и предоставить в полный сюзеренитет герцогство Аквитанию, а также лично служить королю с оружием в руках. Генрих не устоял. В обмен на уступку обширной территории в Гиени и нескольких городов в Ангулеме и Пуату 18 мая он пообещал прислать 1000 латников и 3000 лучников и даже вызвался возглавить армию. Поскольку король уже едва ходил и с трудом мог сесть на коня, командование войском взял на себя герцог Кларенс и через три месяца отправился в Нормандию.

Вторая экспедиция, можно сказать, закончилась бесславно — в сравнении с походом графа Арундела в прошлом году. Пока английское воинство совершало бессмысленные налеты и грабежи на полуострове Котантен вокруг Шербура, арманьяки неожиданно заключили с бургиньонами перемирие, расплатились с пришлой армией и отослали ее домой. Кларенс, наверное, чувствовал себя дураком, король — тоже. Принц Уэльский в то же время мог торжествовать: теперь на его стороне были не только Бофорты, но и весь парламент. Отношения между отцом и сыном вконец испортились.

Надо ли винить в этом одного лишь короля? Скорее всего нет. Если епископ Бофорт действительно предлагал отречение короля — что он через четырнадцать лет категорически отрицал, — то не был ли инициатором этой идеи принц Уэльский? Во время своего длительного отсутствия и разъездов по центральным графствам он собрал внушительную армию, с которой и возвратился в Лондон в июне 1412 года. Хотя принц и не выступал с угрозами, он, похоже, чересчур яростно отвергал обвинения в заговоре, выдвигавшиеся против него, а ссылки младшего Генриха на то, что его армия предназначалась для поддержки кампании Кларенса против арманьяков, вряд ли кого обманули. Принц был окружен многочисленными сторонниками, когда 25 сентября прибыл в Вестминстер, чтобы защитить себя от обвинений в казнокрадстве, совершенном якобы в Кале: впоследствии его полностью оправдали. Кстати, именно по этому поводу он ворвался к отцу в странном одеянии, описанном Холиншедом, для примирения и покаяния3.

Осенью состояние здоровья короля начало стремительно ухудшаться. Еще в ноябре он заводил разговоры о давно задуманном Крестовом походе, а в начале декабря снова потерял сознание. К Рождеству Генриху полегчало настолько, что он смог отметить его в Элтеме, но для всех было ясно, что конец близок. Вскоре король впал в перемежающуюся кому, и парламент, созванный в феврале, не смог принять никаких решений. В середине марта Генрих попросил перевезти его в Вестминстерское аббатство, дабы помолиться перед мощами своего святого предшественника короля Эдуарда Исповедника. Здесь с ним и случился приступ, от которого он умер. Короля перенесли в гостиную настоятеля, называвшуюся по надписи на камине Иерусалимской палатой. Холиншед сообщает нам такую историю. Когда Генрих, придя в сознание, спросил, где он находится, и ему назвали эту палату, то король пробормотал: «Теперь я знаю, что здесь и умру. Мне предрекли, что я расстанусь с жизнью в Иерусалиме». Жить ему оставалось совсем немного. Он скончался в понедельник, 20 марта 1413 года, не дожив две недели до сорока шести лет.

Забальзамированное тело короля сначала выставили в аббатстве для прощания, потом перевезли по реке в Грейвсенд и далее по дороге в Кентербери для погребения, как он и завещал, в соборе. Здесь, в Троицкой капелле, где когда-то стояла гробница святого Томаса Бекета, рядом с усыпальницей дяди Генриха Черного Принца королева Иоанна возвела для мужа, пожалуй, один из самых изумительных монументов, когда-либо создававшихся руками человека: массивный гипсовый саркофаг, в который через двадцать четыре года попадет и она сама. На нем под балдахином покоятся две скульптуры. Голова Генриха лежит на подушке, поддерживаемой заботливыми ангелами: это его подлинный портрет. Мы видим тяжелое, опухшее лицо, раздутое болезнью, свисающие усы и короткую раздвоенную бородку. Практически ничего не осталось от былой красоты, которой Генрих гордился в молодости: он выглядит не на сорок пять, а на все шестьдесят лет. В 1832 году гробницу вскрыли, и перед исследователями предстало его лицо. Борода, густая и на удивление рыжая, все еще была на месте. Внешне не проявлялось явных признаков «проказы», которая, по свидетельству хронистов, якобы мучила короля в последние годы жизни, но черты лица, соприкоснувшись с воздухом, моментально превратились в пыль4.

И для семьи, и для друзей, и для самого Генриха IV годы его правления были долгим и тягостным падением в пропасть. Vaillant chevalier, aigre et subtil contre ses ennemis, отважный рыцарь, ловкий и лютый к врагам, сметавший все на своем пути еще в 1399 году, завоевавший королевство, не потеряв ни одной стрелы, и возведший на трон Англии новую династию, за какие-то четырнадцать лет превратился в беспомощного и уродливого инвалида. Самый богатый и могущественный магнат Англии почти сразу же оказался в тяжелом финансовом положении, в котором и пребывал до последних дней жизни, попав под пяту враждебного и скаредного парламента, на который так и не смог надеть узду вследствие особых обстоятельств восшествия на престол. Словно по чьему-то злому умыслу, когда наконец после смерти Нортумберленда в 1408 году и краха Глендоуэра, наступившего через два года, перед Генрихом открылись возможности удовлетворить свои амбиции и даже, может быть, осуществить давно задуманный Крестовый поход, отвратительная болезнь сделала из него немощного старика в самом расцвете сил: ему было чуть более сорока. Его отец прожил пятьдесят девять лет, дед — шестьдесят четыре года. Проживи Генрих в полном здравии хотя бы еще лет пятнадцать, кто знает, он мог бы стать и одним из самых выдающихся королей Средневековья. Он же умер жалким и презренным существом, не познавшим ни трагедии предшественника, ни дерзновенной блистательности сына.

А как же обошелся с ним Шекспир? Несмотря на заголовок, драматург явно не удостоил его такого же внимания, какое он уделил, например, Ричарду. Причина очевидна: у короля появился сильный конкурент — Фальстаф. Самодовольный и развязный прощелыга заметную роль играет уже в первой части «Генриха IV», а во второй, написанной, вероятно, летом 1598 года, он чуть ли не главный герой. Ради него Шекспир, видимо, и втиснул исторический материал в восемь сцен, разбросанных и почти не связанных друг с другом. Многие считают, что в этом нет ничего плохого: бесшабашный старый рыцарь гораздо интереснее, чем больной и умирающий король, и благодаря Фальстафу мы имеем уникальную возможность увидеть елизаветинскую Англию, в которой жили не только короли и магнаты, но и всякий сброд, трактирщики и шлюхи Истчипа, а также деревенские сквайры и крестьяне Глостершира. С этим вполне можно согласиться, однако пафос отвержения принцем, ставшим королем, Фальстафа — наверняка заслуженно — не идет ни в какое сравнение с трагедией сорокапятилетнего Генриха Болингброка, умирающего в цветущем возрасте разуверившимся и отчаявшимся стариком. Если в первой части причуды Фальстафа развивают побочную сюжетную линию, то во второй части пьесы мы имеем дело с двумя самостоятельными и разноплановыми драмами, и под занавес нам приходится испытывать такое же разочарование, какое выпало на долю протагониста королей.

Как бы то ни было, нам не с руки заниматься литературной критикой. Нас в большей мере интересуют не художественные достоинства драматургических хроник Шекспира, а их историческая достоверность. Понятное дело, когда надо вместить в восемь коротких сцен события целого десятилетия, трудно соблюсти точность в их изложении. Шекспир преднамеренно не искажает факты, но вынужден по мере художественной необходимости сжимать время, сливать события воедино и иногда отсылать нас к предыдущей пьесе. В последних строках первой части пьесы король сразу же после сражения при Шрусбери поручает сыну сопровождать его в Уэльс, а в первом акте второй части мы узнаем, что принц действительно отправился вместе с отцом громить валлийцев. В реальности, по свидетельству хронистов, принц Уэльский оставался на северо-западе Англии еще несколько недель — разбирался с мятежниками и залечивал раны. Когда король вернулся из похода на север, чтобы принять капитуляцию Нортумберленда, и в конце сентября двинулся воевать с Глендоуэром, старшего сына с ним не было. В то же время мы знаем, что в последующие годы принц действительно командовал армией на уэльской границе, и, возможно, именно это и имел в виду Шекспир.

Описание мятежей Нортумберленда и архиепископа Скрупа вышло еще более сжатым. Согласно Холиншеду, главному авторитету для Шекспира, Нортумберленд в первый раз надумал поднять восстание непосредственно после битвы при Шрусбери, но у него ничего не получилось. Затем в 1405 году он вступил в заговор с архиепископом и отказался от участия в нем, когда узнал о печальной судьбе Скрупа и Томаса Моубри, графа-маршала. Лишь в 1408 году Нортумберленд возглавил новый мятеж, закончившийся его смертью в Брамем-Муре. У Шекспира все эти три разновременных события объединены в один сюжет. Вся история с мятежами начинается с того, что король посылает сына Джона Ланкастерского и графа Уэстморленда в Йорк (последняя сцена последнего акта первой части)

Навстречу Скрупу и Нортумберленду,
Поднявшим меч, как сообщили нам.

Затем во второй части пьесы мятежники на самом деле появляются в «лесу Голтри» (древний королевский лес Голтрес, располагавшийся чуть севернее Йорка), где Джон и Уэстморленд откровенно надувают их, прибегая к обману, столь гнусному, что читать эти строки стыдно и сегодня. Обещая исполнить все требования, они добиваются того, что лидеры восстания распускают войска, и тут же их арестовывают. Потом мы присутствуем при докладе королю, который уже находится в Иерусалимской палате Вестминстера, о победах и в лесу Голтри, и под Бремем-Муром. Здесь же королю внезапно становится нехорошо: он теряет сознание. Приступ или удар случился с ним через пять лет, но у Шекспира он почти сразу же умирает.

Холиншед, надо заметить, ничего не пишет о ранних стадиях болезни короля, первый раз упоминает о ней в хронике 1412 года, полагая, что до этого времени Генрих вел деятельный образ жизни, в том числе и с оружием в руках. По мнению хрониста, король персонально не подавлял восстания 1405 и 1408 годов только потому, что это сделали за него другие. В пьесе же Фальстаф уже в первом акте (вторая сцена) говорит о «проклятой апоплексии... нечто вроде летаргии... сонливости крови, какой-то окаянной чесотке», а во втором акте (вторая сцена) заболевание отца подтверждает и принц Хэл. Когда, наконец, в третьем акте появляется сам король — перед восстанием архиепископа в 1405 году, — то он не только страдает бессонницей, но уже и «две недели болен»5. Во время следующего появления — в четвертой сцене четвертого акта — Генрих уже находится в Иерусалимской палате, где ему и предстоит умереть. Возможно, в данном случае Шекспир в полной мере испытал на себе влияние Сэмюеля Даниэля, у которого весь этот период описан под призмой болезни короля. Как бы то ни было, здоровье Генриха стало ухудшаться вскоре после обезглавливания архиепископа Скрупа — именно с этой казнью в народе связывали недуг короля, и в этом отношении к исторической правде ближе оказались Шекспир и Даниэль, а не Холиншед.

Во второй сцене первого акта нам показывают очень забавный эпизод с участием лорда-верховного судьи: мы видим впервые этого господина, которого паж Фальстафа представляет как «джентльмена, посадившего принца под арест за то, что тот ударил его из-за Бардольфа». Позднее Фальстаф напоминает ему о сути инцидента: «Что до пощечины, которую закатил вам принц, то он дал ее как невежливый принц, а вы приняли ее как благоразумный лорд». История о заключении в тюрьму Хэла за нанесение физического оскорбления судье сэру Уильяму Гасконю произрастает из книги «Правитель» («The Gouernour»), написанной в 1531 году сэром Томасом Элиотом «для Генриха VIII и других государей»6. Почти наверняка это чистейшая легенда. Если бы наследник трона действительно был посажен в кутузку, как утверждает Элиот, то о таком невероятном событии непременно должны были остаться свидетельства юристов. Тем не менее для Шекспира эта история была слишком соблазнительна, чтобы ее проигнорировать. Однако драматург вовсе не намерен представлять нам принца в неблаговидном свете. Напротив, он демонстрирует его великодушие и благородство, когда младший Генрих, взойдя на трон, утверждает верховного судью в его должности:

Милорд, вы правы...
Так сохраняйте же весы и меч.
Желал бы я, чтоб, возрастая в славе,
Вы дожили до дня, когда мой сын,
Вас оскорбив, подобно мне, смирится7.

Наверное, Генрих и сказал бы эти прекрасные слова Гасконю, если бы тот продолжал оставаться верховным судьей, однако после смерти больного короля он им уже не был. Возможно, Гасконя и приглашали на сессию парламента 15 мая 1413 года, но патент его преемника сэра Уильяма Хэнкфорда подписан 29 марта. Нам неизвестно, лишал ли его должности младший Генрих, вступив на престол. В то время Гасконю было за шестьдесят, и мы знаем, что он не был в опале: в 1414 году по королевскому позволению из леса Понтефракт ему ежегодно доставляли оленей — четыре самца и четыре самки.

Все другие погрешности — если их можно так называть — проистекали больше из авторских предубеждений, а не из исторических заблуждений. Шекспир, к примеру, испытывал инстинктивную неприязнь к Нортумберленду, и это проявилось в излишнем очернительстве персонажа. Ни в одном из имеющихся источников не содержится обвинений графа в «притворной хвори»8 во время последнего мятежа сына: будто бы он прикинулся больным, чтобы увильнуть от сражения при Шрусбери. Не имеется свидетельств и того, что граф якобы бросил архиепископа Скрупа в 1405 году ради своих выгод в Шотландии. Согласно Холиншеду, он бежал только после того, как восстание потерпело крах и рухнули все надежды на успех. Хроники подтверждают, что Нортумберленд проявил исключительное мужество при Брамем-Муре, где, по свидетельству Холиншеда, граф «отважно встретил врагов... к которым народ не испытывал ни малейшей жалости, восхваляя его храбрость, геройство (sic) и доблесть». В пьесе об этом, естественно, ничего не говорится, а лишь сообщается о победе:

...Разгромил шериф Йоркширский
Объединенные войска шотландцев
И англичан, которых в бой вели
Нортумберленд могучий9 и лорд Бардольф.

Джон Ланкастерский, с ним мы познакомились в первой части, отличился в битве при Шрусбери, но в лесу Голтри предстает явно в неприглядном свете: бессовестно обманывает архиепископа и его соратников, обещая выполнить их требования и беря затем под стражу. Это не может не удивлять, поскольку, как свидетельствует Холиншед, переговоры вел Уэстморленд, хотя, конечно, Джон формально должен был принимать капитуляцию повстанцев, являясь представителем отца. Трудно понять, почему он добровольно взял на себя эту неблаговидную роль. Иногда высказывается предположение, будто бы Шекспир хотел подчеркнуть жестокосердие рода Болингброков, но эта догадка представляется совершенно несостоятельной. Джон все-таки приходился братом принцу Уэльскому, самому блистательному представителю этого семейства. Не выдерживает критики и другая теория: будто бы уловка Джона вполне соответствовала вкусам аудитории Елизаветинской эпохи, считавшей, что для достижения своей цели все средства хороши10. Концепция сомнительная.

Далее мы наблюдаем один из самых трогательных эпизодов всей пьесы (IV. 5): принц сидит у постели умирающего отца, берет с подушки корону, надевает на свою голову и уходит из палаты. Король пробуждается, обнаруживает, что корона исчезла, и зовет лордов. Они находят Хэла в соседней комнате, приводят обратно, и Шекспир устраивает для нас вторую волнующую сцену примирения отца и сына; первую мы видели в части I (III. 2). Король упрекает принца:

Ужель так жаждешь ты занять мой трон,
Что мой венец спешишь надеть до срока?

У младшего Генриха уже есть готовый ответ, и Шекспир дает нам понять, что принц говорит искренне:

С укором обратился я к короне,
Как если бы сознанье было в ней:
«Заботы, сопряженные с тобою,
Все соки вытянули из отца.
Хоть высшей пробы золото твое,
Но для меня нет худшего на свете...»
С таким укором
Надел корону я, отец державный,
Чтоб с нею, как с врагом, что предо мной
Родителя убил, вступить в борьбу,
Как долг велит наследнику престола.

Король доволен ответом сына и дает ему, как он уже понимает, последний совет.

Корона по-прежнему пробуждает в нем чувство вины, которое умрет лишь вместе с ним:

К тебе она спокойней перейдет,
При лучших обстоятельствах, законней:
Все, чем запятнан я в борьбе за власть,
Сойдет со мною в гроб.

У этого сюжета своя родословная: воспоминания 4-го графа Ормонда, которого Генрих V при Азенкуре посвятил в рыцари, и «Хроники» почти что их современника бургундского прозаика Ангеррана Монстреле. От них история перешла к переводчику Тита Ливия, а дальше попала к Холлу, Холиншеду, в «Славные победы» и к Сэмюелу Даниэлю. Свидетельства Ормонда и Монстреле, насколько нам известно, друг с другом не связанные, придают сюжету, очень похожему на легенду, некоторую правдоподобность. Ормонду историю с короной вполне мог рассказать сам Генрих. Но если даже посчитать ее, как это сделал биограф короля, уже наш современник11, «занимательным вымыслом», то все равно нам придется согласиться с тем, что «в последние годы правления Генриха IV его старший сын частенько поглядывал на корону Англии».

В начале пятого акта Генрих V уже выступает в роли короля. Первая и третья сцены разыгрываются в доме и в саду судьи Шеллоу в Глостершире с участием Фальстафа и Бардольфа. Во второй сцене происходит разговор между королем и верховным судьей, о чем мы уже упоминали, в четвертой — полицейские арестовывают хозяйку трактира Куикли и Долл Тиршит, в пятой — Генрих делает вид, что не узнает и не знает Фальстафа. Из всех эпизодов эта последняя сцена служит кульминацией пьесы, и то, как король отвергает своего прежнего приятеля и собутыльника, вызывает горячие споры, наверное, со времен ее первого представления. Мы не будем касаться этой дискуссии, а только лишь заметим: с исторической точки зрения последний акт драмы убеждает нас в главном — молодой король решил покончить со своим буйным прошлым раз и навсегда:

...В гроб с отцом сошло мое беспутство,
С ним страсти все мои погребены,
И строгий дух отца воскрес во мне,
Чтоб ожиданья обмануть людские,
Всех посрамить пророков, истребить
Дурное мненье, что меня клеймит
За внешние былые проявленья.
Кровь гордая, что до сих пор во мне
Текла разгульно, свой изменит ход
И устремится в океан, где, слившись
С волнами царственными, заструится
Спокойно, величаво.

О кардинальной смене образа жизни говорят и примирение с верховным судьей, и отчуждение Фальстафа. Даже арест двух женщин указывает на то, что наступили новые времена. Возврата в прошлое не будет ни для короля, ни для этих женщин, ни для их возлюбленного сэра Джона.

Примечания

1. Томас был сыном 1-го герцога Норфолка, умершего в Венеции в сентябре 1399 г. (см. гл. 5). Ему не позволили наследовать титул отца, но разрешили сохранить титул графа-маршала, отделенного от поста маршала Англии.

2. Сыновья Джона Гонта от Екатерины Суинфорд (см. гл. 4).

3. См. гл. 6.

4. Не следует считать, что на портрете Генриха IV в Национальной портретной галерее в Лондоне изображен именно Генрих. Кода в конце XVI в. было признано желательным иметь полный комплект портретов всех британских монархов, начиная с Вильгельма Завоевателя, портрет Генриха был в спешном порядке создан на основе адаптации гравюры Карла VI Французского. Художник, адаптировавший изображение французского монарха, вложил ему в правую руку алую розу Ланкастеров вместо сокола Карла, но оставил скипетр с лилией.

5. Третий акт, первая сцена.

6. Ни Элиот, ни Джон Стоу (в своих «Хрониках» и «Анналах Англии» воспроизводит почти дословно более раннее исследование) не сообщают о том, что принц действительно ударил Гасконя, хотя Роберт Редмейн (Vita Henrici Quinti, с. 1540) и автор анонимной пьесы «Славные победы Генриха V» подтверждают, что инцидент имел место.

7. Пятый акт, вторая сцена.

8. См. пролог.

9. В оригинале Нортумберленд «могучим» не называется: «Граф Нортумберленд и лорд Бардолф, их войско великое англичан и шотландцев разгромил шериф Йоркширский». — Примеч. пер.

10. Эту гипотезу отстаивает П.А. Йоргенсен, анализируя причины «подлого коварства» принца Джона Ланкастерского: Jorgensen P.A. «The «Dastardly Treachery» of Prince John of Lancaster, Publications of the Modern Language Association of America, Menasha, Wisconsin, Vol. lxxvi, Dec. 1961.

11. Harold F. Hutchison, Henry V: A Biography, London 1967.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница