Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

19. «Король Ричард III» (1471—1485)

 

    Король Ричард:

Меня природа лживая согнула
И обделила красотой и ростом.
Уродлив, исковеркан и до срока
Я послан в мир живой; я недоделан, —
Такой убогий и хромой, что псы,
Когда пред ними ковыляю, лают.
Чем в этот мирный и тщедушный век
Мне наслаждаться? Разве что глядеть
На тень мою, что солнце удлиняет,
Да толковать мне о своем уродстве?
Раз не дано любовными речами
Мне занимать болтливый пышный век,
Решился стать я подлецом...

«Король Ричард III»

Со времен нормандского завоевания Ричард III был и остается в истории Англии единственным королем, убитым в сражении, и только его имя окружено суеверными легендами. В главной из них, рожденной Томасом Мором и художественно оформленной Шекспиром, он представлен увечным горбуном, в чьем уродливом теле заключена душа злодея. Побуждаемый неуемным тщеславием, Ричард убивает слабоумного Генриха VI, его сына Эдуарда, принца Уэльского, совращает Анну, жену Эдуарда, подстраивает смерть собственного брата Кларенса и избавляется от двух мальчишек-племянников, один из которых уже признан законным королем, заточая их в лондонский Тауэр. Скорее всего он отравил свою супругу и почти наверняка женился бы на племяннице, если бы не опасался негативной реакции общества. Он поступает подобно многим чудищам итальянского Ренессанса, в котором образцом государственного и политического деятеля был его современник Чезаре Борджиа, а типичным мыслителем и глашатаем — другой его современник Николо Макиавелли. Для них в достижении цели все средства были хороши, и никакое преступление или предательство не казалось им непозволительным, если оно совершалось ради поддержания власти правителя.

Уже в более недавние времена появилась другая легенда, постепенно вытеснившая первую. Согласно этому преданию, Ричард был великим и добрейшим человеком, без каких-либо физических недостатков, и если бы ему не помешали обстоятельства, то он бы восстановил мир и справедливость в своем королевстве. Однако он стал жертвой самой гнусной кампании очернительства в истории человеческих отношений. Его опорочили преднамеренно, и все злодейские преступления, в совершении которых он абсолютно невиновен, были приписаны ему. Из человека, потенциально способного стать одним из величайших английских монархов, сделали невероятно отвратительную личность.

Сторонников этой теории вряд ли можно поставить в один ряд с такими корифеями, как Томас Мор и Шекспир. Но среди них можно встретить и основоположника готического романа Хораса Уолпола, и авторитетных историков вроде Пола Марри Кендалла, и романистов, подобных Джозефине Тей: ее великолепная «Дочь времени», пожалуй, внесла самый большой вклад в прославление доброго имени Ричарда. Для них архизлодеем является, конечно, Генрих VII: он-то и есть настоящий узурпатор, хотя и имел на корону гораздо меньше прав, чем его предшественник. Лишь выставив Ричарда в образе дьявола, Генрих мог оправдать собственные поступки. Если он сверг Ричарда, то с таким же успехом мог и убить двух малолетних принцев. Для этого у него были точно такие же основания, и он, без сомнения, причастен к другим казням — даже к умерщвлению в 1495 году сэра Уильяма Стэнли, десять лет назад помогшего ему в битве при Босворте.

Проблема с этой версией заключается в том, что она противоречит нашему лучшему свидетелю сэру Томасу Мору. Согласиться с ней — значит опорочить его так же, как он опорочил Ричарда, а сделать это вовсе не просто. Во-первых, Томас Мор не был, как думают некоторые, «более поздним историком». Он родился при Эдуарде IV, в год битвы при Босворте ему было семь лет, и Мор, безусловно, знал многих современников Ричарда, в том числе тех, кто занимал высокие посты при королевском дворе. Его предшественник на должности помощника казначея сэр Джон Каттс был у Ричарда распорядителем королевских земель. Отец Мора, видный лондонский адвокат, мог рассказать ему много интересного о событиях той эпохи. Можно ли считать тогда Томаса Мора бессовестным пропагандистом своего властелина Генриха VII? Конечно же, нет. Во всем, что нам известно о нем, нет даже намека на то, что он был способен поступиться своей честностью или писать заведомую ложь. И мы имеем в виду не только канонизированного церковью святого, но и человека, считавшегося лучшим юристом Европы не кем иным, как Эразмом Роттердамским. Важно и то, что достоверность его свидетельств подтверждается современниками. Доминик Манчини, Филипп де Коммин, анонимный автор «Продолжения Кройлендской хроники» — им почти наверняка был Джон Рассел, епископ Линкольна и канцлер Оксфордского университета — все они согласны с Томасом Мором. То же самое можно сказать и о Полидоре Вергилии: хотя он и появился в Англии в 1502 году, историк успел лично поговорить «со всеми престарелыми очевидцами, занимавшими прежде высокое общественное положение». Таким образом, имеется множество свидетельств, не оставляющих никаких сомнений в том, что свою неблаговидную репутацию Ричард завоевал еще при жизни и не было никакой надобности в его последующем злонамеренном очернительстве1.

Как мы уже знаем, Шекспир вольно обращается с хронологией. В пьесе «Ричард III» с этим мы сталкиваемся уже в первой сцене первого акта, открывающейся знаменитым монологом «нынче солнце Йорка злую зиму в ликующее лето превратило» и разговором Глостера с арестованным Кларенсом. Судя по тексту, они встретились в начале лета 1477 года, хотя следующая сцена — Ричард домогается леди Анны — проигрывается на фоне похорон Генриха VI, в действительности погребенного шесть лет назад. Мало того, Шекспир и в этом сюжете не желает считаться с датами. Генрих скончался 21 мая 1471 года, его похороны должны были состояться через день или два. Однако Ричард упоминает о том, что он заколол принца Уэльского «три месяца назад» — то есть вскоре после Тьюксбери, — и это обстоятельство датирует сцену с любовными домогательствами Ричарда и похоронами Генриха приблизительно началом августа. Естественно, Шекспира мало интересовало то, что Ричард скорее всего не был причастен к гибели принца. Анна же, хотя и была обручена с молодым человеком в 1470 году, реально так и не стала его женой.

Ричард с гордостью, но с точки зрения истории безосновательно, берет на себя ответственность за крах брата Кларенса. Мы нисколько не сомневаемся в его способностях в случае необходимости совершать негодные поступки. Кларенс избавил его от таких хлопот. Как мы уже знаем, он был первейшим врагом самому себе и сам накликал на себя беду. Действительно, в то время существовало поверье — и о нем говорили вслух, — будто потомки короля Эдуарда лишатся трона из-за человека, чье имя начинается с буквы Г, а герцога Кларенса звали Георгом (Джорджем)2. Однако у короля имелись гораздо более серьезные причины для того, чтобы ополчиться против него. Другая историческая неточность, хотя и малозначительная, связана с сэром Робертом Брекенбери (Бракенбери)3 — вступление и четвертая сцена. Его назначили комендантом Тауэра только в 1483 году, и он не имел никакого отношения ни к заточению Кларенса, ни к его смерти.

Чрезвычайно трудно датировать третью сцену: нам приходится принимать за исторический факт появление королевы Маргариты Анжуйской, но и тогда наши допущения будут весьма приблизительными. Маргарита подверглась тюремному заключению после сражения при Тьюксбери и четыре года провела в условном заточении, пока ее в 1475 году не выкупил Людовик XI. Соответственно она могла появиться при английском дворе теоретически где-то в это время. Но было ли ей это позволено? Вряд ли. История становится еще запутаннее, когда Ричард спрашивает:

Не изгнана ли ты под страхом смерти?

И королева Маргарита отвечает:

Да, изгнана. Но мне изгнанье хуже,
Чем смерть, что дома поразит меня.

Маргарита, как нам известно (и это, безусловно, знал Шекспир), не была изгнана. В четвертой сцене четвертого акта Шекспир вновь вводит ее в действие — после смерти двух малолетних принцев и ее собственной, поскольку она умерла в 1482 году, — и это лишь доказывает то, что автор вписал ее появление в обоих сюжетах, желая усилить театральный эффект и намеренно пренебрегая исторической правдой.

Четвертая и последняя сцена первого акта целиком посвящена умерщвлению Кларенса. Вначале герцог рассказывает о привидевшемся ему сне:

Я видел сотни кораблей погибших
И потонувших тысячи людей,
Которых жадно пожирали рыбы;
И будто по всему морскому дну
Разбросаны и золотые слитки,
И груды жемчуга, и якоря,
Бесценные каменья и брильянты...
Тут буря началась в моей душе,
И будто мрачный лодочник, воспетый
Поэтами, через поток печальный
Меня в край вечной ночи перевез.
Скитальческую душу первый встретил
Мой знаменитый тесть, великий Уорик...
И он исчез. И вот за ним другая
Тень — ангела со светлыми кудрями,
Намокшими в крови: и мне кричит:
«Здесь Кларенс, лживый, вероломный Кларенс,
Злодей, под Тьюксбери меня убивший!»

Затем он упрашивает убийц сохранить ему жизнь: один из них настроен решительно, другого слегка мучают угрызения совести. Эта сцена, наполненная драматизмом и поэтичностью, написана пером великого мастера; ей не хватает лишь исторической достоверности. В конце предыдущей сцены мы присутствуем при том, как Ричард наставляет двух наемных убийц, и наемники перед убийством неоднократно называют своей жертве, не желающей им поверить, человека, чье поручение они должны исполнить. Шекспир убеждает аудиторию: Ричард, помимо других злодеяний, совершил и братоубийство, в чем, как нам известно, он был совершенно невиновен. Эпизод с бочкой мальвазии4, естественно, сохранен: слишком красочен, чтобы его не использовать. Само утопление осталось за сценой — к неудовольствию публики и к радости актера, которому пришлось бы в этом участвовать.

Шекспировской версии братоубийства противоречит то, что в январе 1478 года Кларенс был приговорен к казни. Драматург решает эту проблему в первой сцене второго акта. Ричард сообщает о смерти герцога, и умирающий король выражает недоумение:

Как! Кларенс мертв? Был отменен приказ!

Ричард отвечает:

Бедняк по первому приказу умер.
Приказ тот вестник окрыленный нес;
Второй приказ нес мешкотный калека,
И он едва поспел к похоронам.

Надо полагать, в роли «мешкотного калеки» Ричард видел себя. Исторически не имеется никаких свидетельств, которые указывали бы на возможность помилования герцога. Весь эпизод придуман Шекспиром для того, чтобы окончательно возложить вину за его убийство на Глостера. Он позволяет также и Шекспиру и Ричарду насолить королю, который хотел примирить братьев с Вудвиллами, дабы умереть спокойно. Теперь же Эдуард будет мучиться от угрызений совести и ожиданий Божьей кары.

Болезнь и переживания короля — тоже изобретение Шекспира. Если не считать излишнего веса, то во время убийства Кларенса король находился в полном здравии. Сомнительно также, чтобы умерщвление несносного братца вызвало у него какие-либо чувства вины. Сам умирающий король пережил Кларенса на целых пять лет, и о его смерти мы узнаем во второй сцене. Действие происходит сначала в 1478 году — дети Кларенса, в то время пятилетняя Маргарита Плантагенет и трехлетний Эдуард, расспрашивают бабушку о смерти своего отца — и без предупреждения перескакивает в 1483 год: появляется вдова-королева с «распущенными волосами», скорбящая по мужу, в сопровождении брата Риверса и сына Дорсета. Последовавшее за этим шоу, которое можно назвать состязанием стенаний — в нем побеждает старая герцогиня Йоркская, сумевшая одновременно оплакать не только покойного короля, но и супруга, похороненного двадцать три года назад, и другого сына, лежащего в земле пять лет, — прерывается только прибытием Ричарда, Бекингема, Стенли (Стэнли), Хестингса (Гастингса) и Ретклифа (Ратклиффа). Бекингем предлагает отправить делегацию в Ладлоу за принцем, новым королем. Риверс соглашается, все уходят, кроме Ричарда и Бекингема: они остаются, чтобы поразмыслить над дальнейшими действиями.

Затем трое горожан разыгрывают очень короткую сцену, иллюстрирующую озабоченность народа смертью короля. Ремарка первого горожанина сомнительна: Генрих VI не был «коронован в Париже в девятимесячном возрасте»5. Первый раз его короновали в Вестминстере, когда ему было восемь лет, в Париже повторили коронацию через два года6. В начале четвертой сцены архиепископ Йоркский сообщает о том, что Эдуард V и его свита подъезжают к Нортгемптону7, а потом происходит разговор, в котором младший брат короля герцог Йоркский проявляет себя неприятно докучливым ребенком. В этот момент показывается гонец, доставивший известия об аресте и заточении в «Помфрет» Риверса и Грея. В действительности их отправили сначала в Шериф-Хаттон, замок Ричарда, а затем перевели в Понтефракт, чтобы впоследствии казнить. Шекспир не обращает внимания на такие мелочи. Для него важнее высветить решение королевы скрыться вместе с сыном. (Пять дочерей, бежавших с ней, даже не упоминаются.)

Удивительно и то, что Шекспир практически проигнорировал первый серьезный выпад Ричарда против Вудвиллов, — для драматурга, казалось бы, превосходный сюжет. Ему стоило только вообразить, как ночью в Нортгемптоне Ричард и Бекингем усиленно потчуют вином Риверса и Грея, а наутро сбрасывают все маски. Или встречу Ричарда и Бекингема с юным королем в Стоуни-Стратфорде, когда они обвиняют Вудвиллов в измене и пресекают его попытки защитить их. Шекспир же ограничился краткими и скучными разъяснениями гонца. Без сомнения, у Шекспира были свои соображения. Однако упущенные сюжеты прекрасно иллюстрируют характер Ричарда — его непорядочность, изворотливость и бессовестность. И нам остается лишь с досадой и сожалением перейти к третьему акту.

4 мая в Лондон прибывает юный король: его диалог с дядей дает нам некоторое представление о том, что могло происходить в Стоуни-Стратфорде. Эдуард с неохотой соглашается пожить в Тауэре — не только из-за зловещей репутации этого заведения (крепость приобрела ее в последующие столетия), но и потому (как мы догадываемся), что там совсем недавно были убиты король и принц крови8. Такова, безусловно, реакция мальчишки герцога Йоркского, тем не менее они оба и вместе уходят в Тауэр. (Исторически, как нам известно, ничего подобного не было. Кардиналу Берчеру потребовалось несколько дней для того, чтобы уговорить королеву Елизавету отпустить сына.) Первая сцена завершается тем, что Ричард и Бекингем наставляют своего прихвостня Уильяма Кетсби (Кейтсби) прозондировать отношение Хестингса (Гастингса) к захвату короны Ричардом и сообщить ему о предстоящей завтра в Понтефракте казни «злых его врагов» Риверса, Грея и двух их сторонников Томаса Вогена (Бона) и Ричарда Хота.

Во второй сцене Кетсби (Кейтсби) исполняет поручение. Хестингс (Гастингс) отвечает без обиняков:

Скорей дам голову свою срубить,
Чем так переместить венец позволю.

Тем не менее Хестингс (Гастингс) по-прежнему верит в доброе отношение к нему Ричарда и Бекингема и высмеивает лорда Стенли (Стэнли), пытающегося склонить его к побегу. Только в четвертой сцене — в промежутке узники помфретского замка перед казнью трогательно прощаются друг с другом — он избавляется от своего заблуждения, когда герцог Глостер на совете пэров и его посылает на плаху. Шекспир строго следует описаниям Мора и Холла (последний в свою хронику инкорпорировал версию Мора): внезапность обвинения, иссохшая рука, клубника епископа Илийского — сохранены даже такие подробности. Проблема, как всегда, с датами. Ведь нам известно, что Эдуард V прибыл в Лондон 4 мая, совет пэров состоялся 13 июня, узников Понтефракта обезглавили 25 июня, почти через две недели после казни Гастингса9. Исторически Гастингс не имел возможности испытывать удовлетворение оттого, что его враги отправились на плаху раньше, как это представлено в пьесе.

Последние эпизоды сцены тоже взяты из хроник Мора и Холла. Шекспир знакомит нас с легковерным лорд-мэром, представляющим «достойных граждан города»: Ричард и Бекингем, «в заржавленных, очень плохих доспехах», объясняют, почему им пришлось убить Хестингса (Гастингса). Затем Ричард посылает Бекингема в ратушу растрезвонить всем о том, что его братья — бастарды, и поручает другому прихлебателю, лорду Ловелу, привести Шоу, брата лорд-мэра — он вскоре должен будет выступить с льстивой проповедью, — а его приближенный сэр Ричард Ретклиф (Ратклифф)10 уходит за монахом-августинцем Пенкером11. Оба эти персонажа — «блестящие проповедники, в большей мере ученые, нежели добродетельные, в большей мере известные, нежели ученые, и все-таки в большей мере ученые, нежели праведные». Пятая сцена12, монолог писца — всего четырнадцать строк, иллюстрирует вывод Мора о том, что пространная и тщательно составленная прокламация о смерти Гастингса была подготовлена задолго до его казни. Последняя сцена этого акта распадается на две части. В первом эпизоде, который можно датировать 24 июня, Бекингем докладывает Ричарду о своих бесплодных попытках побудить горожан у ратуши к восхвалению нового короля, а они

ни слова не сказали,
Как будто камни или истуканы,
И, бледные, глядели друг на друга.

Во втором эпизоде — в действительности он происходит на следующий день — к протектору в Бейнардский замок заявляются Бекингем, лорд-мэр, группа горожан и упрашивают его принять корону. Дважды он отказывается, потом с неохотой уступает их просьбам и предупреждает:

Но если безобразный срам, злословье
За вашим принужденьем вслед придут, —
Да будет мне щитом насилье ваше
От грязной клеветы и от бесчестья.
Бог видит, видите теперь и вы,
Как от желаний этих я далек.

По пьесе и лорд-мэра, и горожан покорил благочестивый облик Ричарда, представшего перед ними с молитвенником в руках и в сопровождении двух святых отцов. С точки зрения исторической достоверности мы можем быть уверены в том, что к этому времени делегаты уже прекрасно знали: они участвуют в спектакле.

В начале четвертого акта мы вновь попадаем в мир шекспировской фантазии. Стенли (Стэнли) настоятельно просит леди Анну незамедлительно идти в Вестминстер на коронацию, и это обстоятельство ясно указывает на то, что сцена происходит в воскресенье, 6 июля. Вдова-королева Елизавета, направляющаяся к своим сыновьям, в это время в действительности все еще укрывалась в храме. С другой стороны, верно то, что и тогда, и по крайней мере в продолжение предыдущих двух недель к принцам в Тауэр никого не допускали. Маркиз Дорсет, сын Елизаветы от первого брака, тоже прятавшийся в храме, к тому времени бежал, и, хотя мы знаем, что Ричард гонялся за ним с собаками на «манер охотника», ему удалось уехать во Францию. Даже если бы его мать, переживавшая за сыновей, и собиралась идти в Тауэр, то он никак не мог бы ее сопроводить.

Во второй сцене Шекспир усиливает дьявольский образ Ричарда. Сначала король обсуждает с Бекингемом то, как ловчее избавиться от двух принцев, затем поручает Стенли (Стэнли)13 распустить слухи о тяжелом заболевании своей супруги, имея в виду совсем ее устранить, и вслух выражает желание жениться на дочери брата. Здесь же Ричард дает кровожадные наставления сэру Джемсу Тиррелу14 и отказывается подарить Бекингему обещанное графство Херефорд. В сущности, и эта, и последующая третья сцена основаны на исторических описаниях Мора. Шекспир лишь переносит смерть королевы Анны почти на два года вперед, совмещая ее по времени с убийством принцев. После того как Тиррел подтверждает их умерщвление, Ричард произносит такие слова:

Эдварда дети — в лоне Авраама;
Простилась королева с миром.

Ко времени убийства принцев, надо полагать, Стенли (Стэнли) не успел даже начать распространение слухов о болезни леди Анны. Как нам известно, несчастная королева дожила до марта 1485 года и умерла, возможно, в результате постепенного отравления или скорее всего естественным путем.

Появление в четвертой сцене жуткой королевы Маргариты — безусловно, чистейший вымысел, и в ней вообще трудно признать королеву Маргариту. Она совершенно переменилась со времени биты при Тьюксбери. Перед нами нечто лишь отдаленно напоминающее человека, персонаж скорее из греческой трагедии, а не из английской истории, олицетворение кровной мести женщины, способной даже на то, чтобы испытывать удовлетворение от смерти малолетних принцев. Вторую часть сцены — Ричард демонстрирует исключительные способности в том, чтобы уговорить королеву Елизавету отдать за него свою дочь, — можно считать исторически верной, если мы признаем, а нам как аудитории Шекспира приходится это делать, что первая его жена Анна к тому времени действительно была мертва. В третьем эпизоде королю сначала сообщают о неминуемом выступлении против него Генриха Тюдора и Бекингема, а затем информируют о постигшей их неудаче и возвращении Генриха в Бретань. Поскольку Бекингем все еще жив, а нам известно, что его казнили 2 ноября, то мы с уверенностью можем датировать заключительную часть сцены исходом октября 1483 года.

Крохотный пятый эпизод, завершающий четвертый акт, где лорд Стенли (Стэнли) объясняет, что он не может делом поддержать Ричмонда, так как Ричард держит его сына в заложниках, следовало бы поменять местами с первой сценой пятого акта. Действие явно происходит в августе 1485 года после высадки Ричмонда в Англии. (Причем Генрих сошел на берег не в Хаверфордуэсте или Пембруке, как утверждает сэр Кристофер Эрсуик, а в Милфорд-Хейвене.) Пятый акт на какое-то время возвращает нас в 1483 год и к казни Бекингема за бунт, но во второй сцене мы вновь оказываемся в 1485 году — Шекспир обходит вниманием 1484 год — и остаемся в нем до конца пьесы. Короткая сцена — Ричмонд с ближайшими сподвижниками находится где-то на пути к Босворту — предваряет битву. В последующих трех сценах — третьей, четвертой и пятой — отображается само сражение, а после гибели Ричарда и заключительного монолога Ричмонда, теперь короля Генриха VII, занавес опускается.

Третья сцена, самая продолжительная и наиболее важная, производит такое же сильное эмоциональное впечатление, как и воссоздание батальной атмосферы перед битвой при Азенкуре в «Генрихе V». Два вражеских лагеря готовятся к предстоящей схватке, и Ричарда и Ричмонда беспокоит то, как поведет себя Стенли (Стэнли), но лорд под покровом ночи пробирается в стан Ричмонда и еще раз объясняет ему, что не может открыто встать на сторону пасынка, пока у короля в заложниках находится его родной сын. (Ночной визит, конечно же, придуман Шекспиром. Кроме того, драматург, стремясь упростить сюжет или экономя время, представляет нам только одного Стэнли и не упоминает сэра Уильяма, чье вмешательство сыграло решающую роль в исходе битвы.) Ночью же появляются духи — одиннадцать в общей сложности, — и каждый из них разговаривает то с Ричардом, понося его, то с Ричмондом, желая ему победы. Затем Ричмонд и Ричард обращаются с речами к войскам, и сражение начинается.

Пятая сцена, помимо того что в ней содержится самая знаменитая фраза всей пьесы15, предназначена для демонстрации воинской доблести короля, жаждущего сразиться в единоборстве с Ричмондом. Здесь же дается недвусмысленный намек на трусость Ричмонда, заставившего еще несколько человек облачиться в такие же, как у него, доспехи. Ричард в пылу сражения кричит Кетсби (Кейтсби):

Мне кажется, шесть Ричмондов здесь в поле!
Убил я пятерых, но цел единый...

В данном случае мы, похоже, также имеем дело с шекспировским изобретением. Конечно, «двойники» на поле боя не были редкостью в войнах Средневековья16, но не имеется никаких свидетельств того, что нечто подобное происходило в битве при Босворте, а шлем Ричарда, например, украшала заметная королевская регалия — венец. Холл утверждает: Ричмонд «сам неистово искал встречи с ним, горел желанием сойтись с ним один на один, как мужчина с мужчиной». В пятой сцене они действительно сражаются друг с другом, и Ричард погибает. На самом деле нам неизвестно, кто убил короля. Мы можем быть уверены лишь в том, что он пал на поле боя не от руки Ричмонда, в противном случае такое событие почти наверняка было бы зафиксировано очевидцами. Нам остается лишь простить автору эту небольшую драматургическую вольность.

Традиция передачи короны победителю, реализованная одним из братьев Стэнли, существовала задолго до Шекспира. Мы можем догадываться, что вручил ее Ричмонду сэр Уильям, поскольку его брат так и не решился ввязаться в сражение. Заключительный монолог Ричмонда, конечно, в истории не отмечен, но исполнен он превосходно. Вызывает возражение только стремление Ричмонда представить и Елизавету, и собственную персону «наследниками царственных домов». Елизавета, на которой он вскоре женился, действительно была наследницей дома Йорков, хотя Ричард после смерти единственного сына в 1484 году (не упомянутого Шекспиром) объявил своим наследником племянника Джона де ла Поля. Притязания Генриха на наследование дома Ланкастеров или того, что от него осталось, весьма сомнительные. Как бы то ни было, после битвы при Босворте немногие в Англии осмелились бы не преклонить колени перед Генрихом Тюдором, своим законным королем.

Примечания

1. Детально эти легенды рассмотрены в предисловии к книге Дезмонда Сьюарда «Ричард III» (Лондон, 1982), возможно, самом полном и интересном биографическом исследовании, изданном о короле в последнее время.

2. Английское имя George. — Примеч. пер.

3. В этой главе все английские имена при изложении содержания сцен даются по тексту русского перевода пьесы. — Примеч. пер.

4. См. гл. 17.

5. В русском переводе Париж и возраст не упоминаются: «При Генрихе Шестом все было так же; Он королем стал, будучи младенцем». — Примеч. пер.

6. Шекспировский король Генрих пребывал в аналогичном заблуждении. См. гл. 16.

7. В русском переводе Эдуард V и его свита миновали Нортгемптон и находились на пути в Стоуни-Стратфорд. — Примеч. пер.

8. Крепость заложил Вильгельм Завоеватель, а не Юлий Цезарь, как утверждает Бекингем.

9. Мор и Холл утверждают, что узников Понтефракта казнили «в тот же день и почти в тот же час, когда в лондонском Тауэре обезглавили лорда-гофмейстера».

10. В русском переводе за монахом Глостер посылает Кетсби. — Примеч. пер.

11. Так монаха называет Холиншед. У Холла он — Пинки.

12. В русском переводе — шестая сцена. — Примеч. пер.

13. В русском переводе Ричард дает это поручение Кетсби. — Примеч. пер.

14. У автора — Джеймс Тирелл (James Tyrell). — Примеч. пер.

15. «Коня, коня! Венец мой за коня!»

16. См. гл. 6.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница