Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

1. Эдуард III и Черный Принц (1337—1377)

 

    Король Эдуард:

И вот ответ мой Иоанну, герцог:
Явиться не замедлю я — но как? —
Не на поклон к нему, как раб смиренный,
А требуя поклона от него,
Как мощный победитель. Измышления
Убогие его насквозь я вижу;
Личины нет — и наглость вся открыта.
Так от меня он вправду ждет присяги?
Скажи ему, что мой венец он носит
И должен гнуть колени, где ни ступит.
Не герцогство ничтожное мне нужно,
А все его владенья; если ж в этом
Он вздумает упорствовать — тем хуже:
Все перья оборву тогда на нем
И на простор спроважу нагишом.

«Эдуард III»

Понедельник, 21 сентября 1327 года, замок Беркли, Глостершир. В этот день здесь убили Эдуарда Плантагенета, в то время уже бывшего короля Англии Эдуарда II. Он был низложен восемь месяцев назад. Дорожа своим любовником Пирсом Гавестоном, графом Корнуоллом больше, чем честью, он обесславил английскую корону так, как никто другой из монархов за всю историю страны. Слабохарактерный и бесцветный, Эдуард II не мог, да и не хотел, противостоять амбициям и алчности фаворита, бессовестно использовавшего свою власть над королем для удовлетворения честолюбивых замыслов. Прояви он хоть немного терпимости и почтения к английским баронам, возможно, они и отнеслись бы ко всей ситуации философски. Но король пренебрегал ими, возмущал их несносным поведением и высокомерием. Не прошло и двух месяцев после коронации в 1308 году, как они потребовали от Эдуарда убрать Гавестона. В ответ он назначил фаворита наместником в Ирландию, а через год ненавистный молодой человек вновь был рядом с королем, такой же гнусный и наглый.

Однако и бароны уступать не собирались. В 1311 году Гавестон был навсегда изгнан из королевства. Но на следующий год Эдуард официально объявил о возвращении графа и восстановлении его во всех правах. Король тем самым вынес ему смертный приговор. 19 мая 1312 года Гавестона схватили в Скарборо и через месяц публично казнили на Блэклоу-Хилл недалеко от Уорика. Самому Эдуарду каким-то образом удалось продержаться на троне еще пятнадцать лет. Слабодушие и нерешительность, пьянство и нескончаемый поток катамитов — среди них был и Хью ле Деспенсер, заменивший Гавестона, — довели его до неминуемого краха. Восстала против Эдуарда II собственная жена, королева Изабелла Французская, заставившая его в союзе с любовником Роджером Мортимером капитулировать. 20 января 1327 года он был низложен, а через восемь месяцев, 21 сентября, его настигла самая омерзительная смерть, какую только можно представить1.

Его сын и наследник, тоже Эдуард, в четырнадцать лет стал богатейшим и могущественнейшим правителем в Европе. На Шотландию он позариться не мог: у нее были свои короли, и правил ею тогда Роберт I Брюс, тринадцать лет назад разбивший его отца при Баннокберне. Ирландия и Уэльс, хотя и продолжали мутить воду, теоретически оставались доменами Эдуарда, как и Гасконь, для него еще более важная, поскольку занимала значительную часть юго-западной Франции. Конечно, английские владения на другой стороне пролива уже были не те, что прежде. Два столетия назад его далекий прапрапрадед Генрих II мог считать себя хозяином почти половины территории современной Франции, владея землями по праву феодального наследования или брака с Элеонорой Аквитанской. Он распоряжался, помимо Гаскони, Нормандией, Бретанью, Меном, Туренью, Анжу, Пуату, Гиенью и Тулузой. С того времени практически все они отпали, осталась одна Гасконь.

В 1328 году — через год с небольшим после коронации Эдуарда — в Париже умер король Карл IV, не оставив, как и его два брата, сына-наследника. И тогда Эдуард решил, что теперь появился шанс не только вернуть утерянные провинции, но и прибрать к рукам всю Францию. Он заявил французам: законной наследницей является его мать Изабелла, сестра покойного короля. Французы возразили: согласно древнему Салическому закону, корону не может наследовать женщина, и потому она должна перейти к сыну дяди Карла, Филиппу Валуа. Эдуард, в свою очередь, ответил: какие бы правила ни устанавливал Салический закон, он приходится племянником усопшему королю и является более близким родственником, нежели Филипп, который ему всего лишь кузен.

Интересно, как бы развивалась европейская история, если бы восторжествовала точка зрения Эдуарда и Франция объединилась с Англией под одной короной. Естественно, французов такая перспектива совершенно не устраивала. Филипп уже был регентом. Шестнадцатилетний Эдуард жил по ту сторону пролива, представлял тот самый дом Плантагенетов, который для Гаскони был головной болью, и, кроме того, все еще не достиг совершеннолетия. Филиппа должным образом короновали в Реймсе как Филиппа VI в мае 1328 года, и Эдуарду пришлось, пусть и против воли, признать его королем. Самолюбие Эдуарда было задето еще и потому, что в отношениях между двумя монархиями существовала давняя — со времен Вильгельма Завоевателя — и болезненная проблема, характерная для феодализма: сюзерен одной страны являлся и вассалом сюзерена другого государства. В такой ситуации одному из них было затруднительно навязывать свою волю, а другому — противно или даже невозможно подчиняться. Права Эдуарда на французские земли сомнению не подвергались. Однако вопрос оставался открытым — имел ли он над ними полный сюзеренитет или владел ими в качестве фьефов?

Собственно, для французов все было предельно ясно: король Франции обладал сюзеренитетом по формуле superioritas et resortum (суверенитет и апелляционная юрисдикция), гарантировавшей жителям Гаскони право в случае необходимости обращаться в Париж. Англичанам не нравилось ограничение их полномочий. Законники по обе стороны пролива спорили больше столетия, пока не поняли, что проблема неразрешима. Эдуард в 1329 году все-таки приехал в Амьен и присягнул Филиппу. Через восемь лет, 24 мая 1337 года, французский монарх объявил о конфискации Гаскони «ввиду многочисленных случаев превышения власти, бунтарства и актов неповиновения, совершенных против нас и нашего королевского величества королем Англии, герцогом Аквитанским». Отношения между двумя монархиями уже были накалены до предела вторжением Эдуарда в Шотландию, давнюю союзницу Франции. Декларация Филиппа нанесла им последний удар, и 7 октября Эдуард решил предъявить свои права не только на Гасконь, но и на всю Францию, провозгласив себя «королем Франции и Англии». Началась война, продолжавшаяся сто лет.

* * *

Обсуждением прав Эдуарда на французскую корону и открывается первая сцена пьесы2. Для аудитории даются разъяснения обоснованности его притязаний, они подтверждаются Робертом, графом Артуа3, затем входит французский посланник герцог Лотарингский, безапелляционно требующий, чтобы Эдуард в сорокадневный срок явился к королю Франции и принес оммаж за Гиенское герцогство. Гневный ответ английского сюзерена выносится нами в эпиграф к данной главе. Сцена волнующая и драматичная, но в интересах исторической достоверности мы считали бы необходимым сделать два уточнения. Во-первых, Эдуард уже присягнул восемь лет назад, хотя и без должного пиетета (он отказался предстать перед французским королем с непокрытой головой и не опоясанным мечом). Во-вторых, и Артуа и герцог Лотарингский называют своего хозяина Иоанном Валуа: королем Франции в 1337 году в действительности был Филипп VI; Иоанн II наследовал ему в 1350 году4. Но это лишь мелкие огрехи в сравнении с теми, которые встретятся нам дальше. Герцог Лотарингский с негодованием выпроваживается, и его место в центре всеобщего внимания занимает комендант замка Роксборо (теперь Роксбург) сэр Уильям Монтегю5.

С появлением Монтегю обозначаются две интриги: зловредность Шотландии и любовь короля к графине Солсбери. Монтегю сообщает о том, что «союз» с шотландцами «дал щели и распался»:

Едва король-клятвопреступник сведал,
Что отбыли от войска вы обратно,
Как все забыл и принялся нещадно
Окрестности громить: сперва взял Бервик,
Потом Ньюкестл опустошил и отнял
И, наконец, добрался, кровопийца,
До замка Роксборо, где угрожает
Погибелью графине Солсбери6.

В действительности Эдуард не заключал никакого «союза» с Шотландией. Напротив, сражения вскоре после битвы при Баннокберне возобновились и спорадически продолжались до перемирия, объявленного в 1328 году в связи с обручением Давида, четырехлетнего сына Брюса, ставшего потом королем Шотландии Давидом II, и Иоанны, сестры Эдуарда: в 1332 году оно было нарушено шотландцами, захватившими Берик. Ньюкасл пал только в 1341 году, тогда же, по свидетельству Фруассара7, сэр Уильям Монтегю обратился к королю за помощью. Все эти исторические нюансы для драматурга не имели значения — для него было важнее создать впечатление почти непрекращающейся войны по границам с Шотландией, приносившей бедствия подданным Эдуарда на севере страны, и богатым и бедным.

Эдуарду надо было воевать, выражаясь современным языком, на два фронта, и самым грозным противником ему был, конечно же, французский король. Для войны с ним он поручает старшему сыну Эдуарду — Нэду8 — набирать армию по всем графствам и одновременно посылает запросы о помощи тестю — графу Геннегау (Эно) и даже императору Священной Римской империи Людовику IV9. Пока идут приготовления — «сколько рати собрать удастся, с той и двинемся», — Эдуард решает выступить против короля Давида и освободить леди Солсбери из осажденного замка: на его зубчатых стенах графиня и появляется в начале второй сцены.

Подлинность дамы загадочна — во многом благодаря путаному описанию Фруассара и других, менее авторитетных, авторов10. Возможно, этот персонаж выведен на основе Алисы Монтегю, чей муж Эдуард управлял замком графа Солсбери в Уорке: именно ее, как нам известно, король и пытался без малейшего успеха соблазнить. Как бы то ни было, графиня подслушивает разговор Давида и герцога Лотарингского, прогуливающихся внизу под стеной, о том, какую расправу они учинят в Англии, и затем глумится над ними, когда шотландцы собираются бежать, узнав о подходе войска Эдуарда. Однако главное ее предназначение в пьесе состоит в том, чтобы привнести мотивы любви, чести, верности и долга. Этой животрепещущей теме посвящена вся длиннющая первая сцена второго акта. Здесь, помимо прекрасной поэзии, поднимается и сакраментальная нравственная проблема, которая встает перед отцом дамы графом Уориком (его историческое правдоподобие столь же сомнительно, как и дочери). Король требует, чтобы он уговорил дочь уступить, и граф, оставшись один, рассуждает:

Скажу, что позабыть супруга надо
И королю объятия открыть;
Скажу, что преступить обет не трудно,
Но трудно получить потом прощенье;
Скажу, что вправду добр лишь тот, кто любит,
Но доброта не есть еще любовь;
Скажу, что сан ее бесчестье смоет,
Но от греха все царство не избавит;
Скажу, что я обязан убеждать,
Но ей вольно со мной не соглашаться11.

В конце концов графиня охлаждает пыл Эдуарда, предлагая ему вначале убить ее мужа и собственную жену. После этого затянувшегося лирического отступления мы переходим к главной теме — войне с Францией.

Хотя Эдуард обосновался с семьей в Антверпене раньше, на территорию Франции он вторгся лишь осенью 1339 года. Интервенты редко считаются с местным населением, но английская армия, похоже, вела себя особенно гнусно. Солдаты грабили и опустошали все на своем пути. В Ориньи они дотла сожгли монастырь и устроили массовое изнасилование монахинь. Если Эдуард мерзким поведением вояк хотел спровоцировать французского короля на битву, то почти достиг своей цели. Когда французская армия наконец встретилась близ Сен-Кантена с английской ордой, Филипп предложил Эдуарду сойтись с ним в единоборстве — рыцарские традиции еще не умерли, — предоставив ему самому выбрать место для схватки и попросив лишь о том, чтобы там не было деревьев, канав и хляби. Эдуард охотно согласился. Ему было двадцать пять лет, он находился в расцвете своих физических и духовных сил и жаждал сражений. Он регулярно участвовал в рыцарских турнирах, а кузен и предлагал ему не что иное, как славный рыцарский поединок. Однако стоило Эдуарду принять вызов, как Филипп передумал. Фруассар предполагает, что король прислушался к советам своего дяди, короля Неаполя Роберта Анжуйского, и некоего известного астролога. Надо думать, причина была иная. Лазутчики доложили: английский король сильнее, и английское воинство гораздо сплоченнее, чем ожидалось. Как бы то ни было, Филипп возвратился в Париж. Англичане, злословя по поводу трусости французов, отошли в Брюссель и остались там зимовать.

Настроение Эдуарда заметно поднялось, когда в январе 1340 года фламандцы, готовые союзники англичан вследствие взаимовыгодной торговли шерстью, поддержали его притязания на французскую корону. Он незамедлительно смешал французский герб со своей геральдикой, заказал новую печать с флер-де-лис и ввел обычай надевать ало-голубые сюркоты12, украшенные леопардами и лилиями, которые долгое время мирно соседствовали на геральдическом щите Англии. Однако фламандцы, отдавшие предпочтение не французской, а английской короне, в первую очередь и прежде всего были и оставались торговцами, то есть людьми, понимавшими толк в деньгах. Когда король надумал вернуться в Англию и заняться снабжением своей армии, они вежливо настояли на том, чтобы он оставил у них жену и детей как гарантов оплаты долгов. Даже корона королевы Филиппы была заложена купцам Кёльна.

Тем временем французы активизировались в проливе. Еще в 1338 году их каперы совершили налеты на Портсмут и Саутгемптон, и в октябре Эдуард приказал вбить столбы поперек Темзы, дабы предотвратить аналогичное нападение на Лондон. В следующем году нападениям подверглись Дувр и Фолкстон. Наконец к середине лета 1340 года Эдуард подготовил флотилию к отплытию из эстуария Темзы: около 200 кораблей, которые могли взять на борт 5000 лучников и тяжеловооруженных латников с лошадьми, оружием и провиантом. Их сопровождало, по описанию современника, «большое число английских леди, графинь, баронесс, дам рыцарей и жен бюргеров, пожелавших навестить королеву Англии в Генте». Но прежде чем корабли Эдуарда подняли якоря, патрули, дежурившие в проливе, донесли: французская флотилия, вдвое более многочисленная, ждет его в устье реки Цвин возле маленького городишка Слейс — в те годы служившего портом для Брюгге. Канцлер, архиепископ Кентерберийский Джон Стратфорд, несмотря на полную готовность к выходу в море, посоветовал королю отменить экспедицию. Эдуард отверг его возражения, лорд-канцлер в знак отставки передал свою печать брату Роберту, епископу Чичестера, и после полуночи 22 июня флотилия отправилась в путь.

Во второй половине дня, когда его корабли подходили к побережью Фландрии, Эдуард уже сам мог лицезреть огромную армаду, собранную против него Филиппом: 400 парусников или даже больше, «так много», писал Фруассар, что «их мачты напоминали лес». Своими гигантскими размерами особенно выделялись 19 судов. Эдуарда все это не смутило. Остаток дня он потратил на то, чтобы обеспечить, насколько это было возможно, безопасность для женщин и расстановку кораблей таким образом, чтобы между двумя парусниками с лучниками обязательно находился парусник с тяжеловооруженными латниками. И ранним утром наступившего дня Иоанна Крестителя13 он повел свои корабли прямо в гавань.

А то, что происходило дальше, напоминало скорее бойню, а не битву. Французы сражались героически, но их кораблям было так тесно в узком заливе, что они едва могли передвигаться. Эдуард напал с наветренной стороны, его лучники, стрелявшие с платформ или «башен», сооруженных над палубами, осыпали вражеские суда тучами стрел, а острые носы английских парусников пропарывали их корпуса словно картон. Лучники на какое-то время замирали, и тогда в дело вступали латники, перебиравшиеся на палубы к французам, добивая их врукопашную. Сражение длилось девять часов, а когда закончилось, англичане торжествовали: они захватили 250 французских кораблей, в том числе флагманский, а остальные парусники были потоплены, погибли два адмирала. Рыба в заливе наглоталась столько французской крови, говорили будто бы потом, что если бы Господь наградил ее даром речи, то она заговорила бы по-французски.

Последние три акта пьесы целиком посвящены победам Эдуарда III во Франции. Они построены в основном на описаниях Фруассара и Холиншеда битв при Слейсе и Креси (1340 и 1346 годы соответственно), осады и завоевания Кале в 1346—1347 годах и сражения при Пуатье в 1356 году. Хронологически третий акт должен был начинаться с битвы при Слейсе, и первая сцена вроде бы происходит где-то на фламандском побережье, и даже слышен грохот сражения, но дальнейшие строки ясно указывают на приготовления к сече при Креси, случившейся через шесть лет. Вся сцена отдана на откуп французам, видимо, для того, чтобы познакомить нас с главными антагонистами Эдуарда, впервые предстающими перед нашими глазами. В перечне «действующих лиц» они именуются как «король Франции Иоанн и его сыновья — Карл (герцог) Нормандский и Филипп». Мы уже ранее отметили нежелание драматурга считаться с королем Филиппом VI, которого он явно путает с Иоанном II, его сыном и преемником. Но здесь мы имеем дело с еще большей путаницей. Герцогом Нормандским в 1340 году был не Карл, а сам Иоанн, будущий король. С другой стороны, «Филипп» никак не мог быть тогда сыном Иоанна — будущий Филипп Смелый, герцог Бургундский, родился лишь в 1341 или 1342 году — и «им» скорее всего был брат Иоанна Филипп, герцог Орлеанский.

Говоря о «нашем флоте из тысячи судов», король явно преувеличивает свое могущество. Холиншед упоминает 400 кораблей, а Фруассар пишет о «120 крупных кораблях помимо прочих». О французском флоте нам ничего более не сообщается, и разговор переключается на обсуждение склада характеров англичан, «этих кровожадных и мятежных Катилин», их союзников — «пивом налитых голландцев, всегда с губами, мокрыми от пены». Конечно, они и в подметки не годятся союзникам Франции — «суровым полякам и отважным датчанам, королям Богемии и Сицилии». Как по сигналу послушно появляются Иоганн Люксембургский, король Богемии и польский военачальник. Однако они, конечно, выходят на сцену преждевременно. Как мы увидим позднее, слепому королю Иоганну предстоит погибнуть в битве при Креси, в которой и поляки и датчане участвовали в качестве наемников14. Но до этого сражения еще шесть лет.

Внезапно разговор нарушается. На сцене возникает «матрос» и красочно описывает английскую флотилию:

Суда идут величественным строем,
Рогатый полумесяц представляя;
На корабле под адмиральским флагом,
А также и на тех, что образуют
Как бы его почетную охрану, —
Красуются обоих королевств
Гербы соединенные.

Тут же начинается битва. Король и Филипп прислушиваются к шуму битвы, звучащей вдалеке. «Матрос» возвращается и теперь уже рисует нам ужасающую картину побоища:

Кругом от крови раненых все море
Окрасилось в багряный цвет так быстро,
Как будто кровь широкими ручьями
Из кораблей простреленных лилась.
Здесь голова оторванная, там
Поломанные руки, ноги, словно
Сухая пыль, подхваченная вихрем, —
По воздуху летели и кружились.

Всего лишь пять лет отделяло пьесу «Эдуард III» от поражения «Испанской армады», и нет ничего удивительного в том, что отзвуки недавней победы прозвучали в словах «матроса». Флотилию Эдуарда он называет «кичливой армадой», и определенные эмоции у современников должен был вызвать образ «рогатого круга луны»: «Испанская армада», до того как на нее напали англичане, шла по Ла-Маншу походным строем в виде полумесяца15. А дальше уж совсем прямая аналогия с поражением испанцев:

Немало «Nonpareil» наш отличился,
А также и булонский «Черный Змий»,
Которому из кораблей нет равных.
Но тщетно! Ветер, волны, вся природа
Восстала против нас, врагам на счастье —
И к берегу пришлось открыть им путь.
Тут и конец. Моргнуть мы не успели,
Как разгромили нас и одолели.

В битве при Слейсе англичане одержали свою первую крупную победу на море, и Эдуард, кроме того, завладел сравнительно надежным и важным плацдармом для своих экспедиционных сил. Французская армия — в отличие от флота — пока еще бездействовала и воевать не желала, фламандские союзники становились все менее галантными, и когда ближе к осени постаревшая графиня Геннегау (Эно), теща Эдуарда и сестра Филиппа, явилась из монастыря, где она до этого пребывала, и предложила заключить перемирие, монархи с готовностью согласились. Короли подписали его 25 сентября 1340 года в Эплешене близ Турне, определив срок действия до середины будущего лета.

Таким образом, первую фазу кампании Эдуарда во Франции лишь условно можно считать успешной. Да, он действительно разгромил французский флот и приобрел союзников во Фландрии. Но теперь ему предстояло испытать все неприятности, с которыми неизбежно сталкиваются интервенты на чужой территории: раздражающую разобщенность и растянутость линий коммуникаций и снабжения войск, постоянные набеги оскорбленного противника, пользующегося преимуществами, которыми обычно обладают защитники своей земли. Эдуарду были нужны стремительные и убедительные победы, подобные той, какую англичане одержали при Слейсе. Он не мог позволить себе втянуться в затяжную войну на истощение, тратить силы и время на длительные и нудные осады. Однако именно на такую участь обрекла его оборонительная стратегия Филиппа, и полное торжество английского короля над французским коллегой так и не состоялось.

В продолжение пяти лет после заключения перемирия в Эплешене не прекращались спорадические и бесплодные сражения в Бретани и Гаскони: там двое самых способных молодых командующих Эдуарда, сэр Уолтер Мэнни и кузен короля Генрих, граф Дерби, сумели отвоевать довольно много городов и замков, но затем уступили их старшему сыну Филиппа Иоанну, герцогу Нормандскому. Тем не менее к началу лета 1346 года Эдуард подготовил внушительную армию — около 4000 тяжеловооруженных латников и 10 000 лучников, которых уже ждали в Портсмуте 700 парусников. Сведения о том, куда они должны идти, а это были самые большие на тот момент в истории Англии экспедиционные силы, держались в строжайшей тайне, чтобы французы рассеяли свой флот по всему проливу; даже английские капитаны получили приказы с печатями и строгим наказом вскрыть их только после отплытия. По мнению Фруассара, экспедиция направлялась в Гасконь, где Дерби продолжал удерживать Эгийон, и у нас нет основания для того, чтобы подвергать сомнению его версию16. По крайней мере флотилия действительно взяла курс на запад, но через три дня ветер переменился и корабли оказались у корнуоллского берега. Здесь они почти неделю простояли на якорях, и, похоже, тогда сэр Годфри д'Аркур, французский рыцарь-изгнанник, последние два года служивший при английском дворе, убедил короля в необходимости изменить план операции.

«Сир, — сказал он будто бы королю, — Нормандия богаче всех в мире. Ручаюсь своей жизнью: если вы сойдете там, никто не восстанет против вас. Люди не приучены к войне, а все рыцари сейчас в Эгийоне с герцогом. Города и крепости совершенно незащищенны, и ваши люди получат такие блага, которые позволят им пребывать в богатстве еще двадцать лет. Ваш флот доставит вас почти до самого Кана. Если вы последуете моему совету, то и вы, и все мы от этого только выгадаем».

Сэр Годфри говорил сущую правду. Эдуарду импонировало и то, что высадка в Нормандии отвлечет французские войска из Гаскони, и он поможет графу Дерби без утомительного и долгого морского похода к нему на выручку. Главная угроза исходила от армии короля Филиппа: она была сильнее и могла перехватить англичан, прежде чем они успеют соединиться с фламандскими союзниками. Однако Эдуард знал, как осторожен Филипп, и мог, не утруждая себя колебаниями, пойти на риск. Он дал приказ капитанам повернуть обратно, и его армия высадилась в маленькой гавани Сен-Ваастла-Хог17 на восточной стороне полуостров Котантен 12 июля.

По причинам, не совсем ясным18, армия тридцать шесть часов оставалась на берегу и лишь потом двинулась на северо-восток, круша, сжигая и мародерствуя. Без особых усилий были взяты и разграблены не обнесенные стенами города Барфлёр и Карентан, а за ними и Кан. Мог пасть и Руан — тогда англичане овладели бы всей нижней Сеной, — не приди французская армия вовремя на помощь. Эдуард, не располагая ни временем, ни средствами для длительной осады, свернул вправо, дав Филиппу повод подумать, что он все-таки на самом деле направляется в Гасконь, и перебрался через Сену у Пуасси, примечательного тем, что здесь родился Людовик Святой и располагался королевский дворец, которым особенно дорожил французский монарх.

Отпраздновав Успение Пресвятой Девы Марии лучшими винами своего кузена, Эдуард продолжил путь в направлении Пикардии и Нижних стран (Нидерландов). На Сомме ему снова улыбнулась фортуна: мосты находились где-то ниже, но был отлив, армия перешла реку вброд, а когда подошли французы, вода поднялась и преградила им дорогу. Эдуард получил в свое распоряжение двенадцать часов для отдыха и поиска подходящего места для предстоящего сражения. Он остановился у Креси, в 12 милях к северу от Абвиля, возле небольшой речки Май: перед ним расстилалась долина, именовавшаяся Вале-де-Клер, а позади его темнел густой лес. Король взял на себя командование центром, поставив на левом фланге графа Нортгемптона, а на правом — шестнадцатилетнего принца Уэльского19, которого должны были опекать сэр Годфри д'Аркур и сэр Джон Чандос.

Французская кавалерия — 8000 всадников, генуэзские арбалетчики, 4000 человек и наемники из Польши и Дании, появилась только ближе к вечеру в субботу, 26 августа, и сразу же пошел проливной дождь. Пехота отстала, и уже по этой причине битву надо было отложить на завтра. Филипп, осмотрев позиции, так и решил, но рыцари, шедшие в авангарде, игнорировали его приказание и продолжали подниматься по склону холма, пока английские лучники не обрушили на них первую лавину стрел. Отступать уже было поздно, в бой ввязалась почти вся армия. Генуэзцы упрямо шли вперед, но тетивы на их арбалетах намокли от дождя, вечернее солнце светило прямо в глаза, а лучники Эдуарда, сохранившие свои тетивы сухими, пряча их в шлемы, успевали выпустить в шесть раз больше стрел. Итальянцы в конце концов не выдержали и побежали назад, прямо под копыта французской кавалерии, которая давила их сотнями, пока сама не попала под шквал стрел. Французы снова и снова шли в атаку, однако, по крайней мере в центре и на левом фланге англичан, успеха не имели.

Угрожающее положение сложилось на правом фланге, где командовал юный принц Уэльский. Здесь французские рыцари, германские и савойские наемники, пренебрегая стрелами, вступили в рукопашную схватку с английскими латниками. В какой-то момент, свидетельствует Фруассар, принц упал на колени, и его прикрыл знаменосец Ричард де Бомонт, державший над ним штандарт Уэльса до тех пор, пока сын короля снова не поднялся на ноги. Графы Уорик и Оксфорд, бившиеся рядом с ним, отправили к королю рыцаря сэра Томаса Нориджского с настоятельной просьбой о помощи. Эдуард лишь спросил: жив ли сын, мертв или ранен? Узнав, что принц цел и невредим, но жизнь его в опасности, король отослал сэра Томаса обратно, наказав: «Передайте им — пусть мальчик сам добывает себе имя. Если так угодно Господу, то он одолеет врага и завоюет славу и себе, и тем, кому я его доверил».

Принц, окруженный соратниками, все-таки смог отбиться от наседавших французов. С наступлением сумерек король Филипп полностью утратил способность управлять ходом сражения, и его армия начала распадаться. Битва продолжалась и в темноте, а утром стало ясно, что треть французской армии полегла на поле брани. В числе убитых оказались, помимо брата короля герцога Алансонского, его племянник Ги де Блуа, герцог Лотарингский, граф Фландрский, 9 французских графов, более 1500 рыцарей и слепой Иоганн Люксембургский, король Богемии, настоявший на том, чтобы его привели на поле битвы и позволили нанести хотя бы один удар мечом. Спутники Иоганна, не желая потерять короля, привязали его коня поводьями к своим лошадям и «настолько углубились в потасовку, что остались там лежать на земле, ни один из них не вышел оттуда живым; на следующий день рыцарей так и нашли, лежащих вокруг своего сеньора, и рядом коней, привязанных друг к другу». Тело Иоганна обмыли в теплой воде, завернули в чистое льняное полотно, за упокой души короля отслужил обедню епископ Дарема, а принц Уэльский присвоил его эмблему из трех страусовых перьев и девиз «Ich dien» — «Я служу»: эту символику и по сей день использует его очень дальний преемник — нынешний принц.

Рассвет принес плотный туман — в конце августа не редкость для Пикардии, — и графы Арундел, Нортгемптон и Суффолк, взяв с собой внушительный отряд конных рыцарей, отправились на поиски короля Филиппа и других знатных французов, которые могли попытаться скрыться. Короля они не нашли, но им встретились французские пехотинцы, с которыми находилось несколько высокопоставленных церковных служителей, в том числе архиепископ Руана и главный приор ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Никто из них даже и не слышал о битве, и все они думали, что натолкнулись на своих соотечественников. Английские рыцари не были настроены на проявление милосердия. Они хладнокровно умертвили всех церковников и большинство пехотинцев — их погибло вчетверо больше, согласно одному преданию, чем в реальном сражении.

Король Эдуард — опять же по свидетельству Фруассара — все время находился на ветряной мельнице, которую он избрал в качестве командного пункта, и ни разу не надел шлем. Но битву выиграл он, а не сын. Победу одержали его стратегия, тактическое мастерство и выдержка, резко контрастировавшая с импульсивной бестолковостью оппонента20. Очевидно и другое: Эдуард лучше всех понимал то, в каком направлении развиваются методы ведения войны. Стрела, выпущенная из длинного лука умелыми руками, могла пробить кольчугу и даже стальной нагрудник кирасы с расстояния ста и более ярдов, а это означало, что отныне можно было остановить любую кавалерийскую атаку. Артиллерийские средства в том зачаточном состоянии, в каком они находились в то время, пригодны были лишь для осадной войны. Только через столетие пушки и мушкеты докажут свое превосходство над силой тетивы и преимущество снова перейдет на сторону наступления, а не обороны.

Но что же случилось с королем Филиппом? Его дважды выбивали из седла, дважды ранили, на его глазах погиб знаменосец, и он сражался так же отважно, как все. С помощью Иоанна, графа Геннегау (Эно), ему удалось бежать с поля боя и, пользуясь темнотой, добраться до замка Лабруа. Сенешаль, разбуженный среди ночи, поинтересовался, кто так настойчиво требует принять его в столь поздний час. «Открывай скорее, — ответил Филипп. — Я главное достояние Франции». Возможно, он был прав. Как через десять лет подтвердит участь его сына, захваченного в плен под Пуатье, Франция будет не в состоянии даже выкупить собственного короля.

Из Слейса мы переносимся сразу на шесть лет вперед, в атмосферу приготовлений к битве близ Креси. Краткая вводная сцена, построенная на описании Фруассара, показывает нам французов, бегущих от английского воинства. В следующей сцене, третьей, появляется Эдуард, а за ним вскоре мы видим и его сына, Черного Принца. Сын с гордостью перечисляет взятые им города — в действительности они брали города вместе — и сообщает, что французская армия «в сто тысяч воинов» уже выстроилась и готова дать сражение. Принц едва успевает закончить свой доклад, как входят «король Иоанн»21 и его свита. Мы становимся свидетелями еще одной нафантазированной сцены — словесной перебранки двух королей. Эдуард дает «Иоанну» последний шанс для отказа от престола:

Готов ли ты отречься, Валуа,
Покуда серп не тронул ржи иль в пламя
Не превратилась вспыхнувшая ярость?

Его предложение с презрением отвергается:

Я знаю, Эдуард, твои права;
Но, прежде чем я отрекусь постыдно,
Равнина станет озером кровавым
И в бойню вся окрестность превратится.

В реальной жизни короли не встречались друг с другом перед сражением. Не выступали они перед войсками и с пламенными речами, подобными той, с которой обращается к своей рати французский монарх. Полностью вымышлено церемониальное вручение доспехов Черному Принцу королем Эдуардом и пэрами. В драматургическом отношении все эти эпизоды совершенно оправданны, а облачение юного принца в доспехи особенно волнующе. Трудно воссоздать на сцене зрительное представление о битве (хотя Шекспир и пытается это делать), поэтому драматург прибегает к другим художественным приемам отображения психологической остроты конфликта. Вначале происходит довольно выразительная словесная баталия, затем мы видим яркую и торжественную церемонию вручения принцу лат и оружия, эмоционально предваряющую битву. Одновременно нам дается возможность полюбоваться воинской доблестью юного принца, рвущегося в бой с такой страстью, что отцу приходится приставить к нему опытного и благоразумного воина лорда Одли22.

Ход самого сражения передается двумя эпизодами, заимствованными у Фруассара и Холиншеда. В первом эпизоде «король Иоанн» и герцог Лотарингский (в битве при Креси погиб, хотя в пьесе об этом даже не упоминается) наблюдают за бегством французской армии, в чем они обвиняют генуэзских наемников, которые, если верить Холиншеду, сражались не так уже плохо и отступили не сразу:

«В третий раз генуэзцы с воплями бросились вперед, продвинулись на выстрел и свирепо отпустили тетивы своих арбалетов. Тогда шагнули вперед английские лучники, и их стрелы полетели в такой массе и так густо, что казалось, будто пошел снег. Когда стрелы ударили и пронзили генуэзцам головы, руки, грудь и другие части тела, многие из них побросали арбалеты, оборвали тетивы и повернули назад в замешательстве и растерянности...

Латные всадники наскочили на них, раздавили и поубивали их в большом числе; английские лучники целились туда, где было больше добычи; острые стрелы вонзались в тяжеловооруженных всадников и их лошадей; множество лошадей и людей попадало среди генуэзцев, а англичане все стреляли и стреляли... Такая была давка, что один человек не мог обойти другого; у англичан были пешие воины с огромными ножами, они нападали на тяжеловооруженных латников, убивая их во множестве, и лежали на земле павшие графы, бароны, рыцари и оруженосцы».

Потом перед нами разворачивается знаменитая сцена, в которой король Эдуард отказывается послать подмогу сыну, оказавшемуся в отчаянном положении, отвергая просьбу даже самого Одли:

Одлей, довольно!
Ты жизнью отвечаешь, если к принцу
Пошлешь хоть одного солдата. Нынче
Его отваге юной суждено
Созреть и закалиться: проживи
Он столько же, как Нестор, — будет помнить
Всю жизнь о славном подвиге.

Принц, как мы знаем, не прожил столько лет, как Нестор, не бился он и в том месте сражения, где погиб старый король Богемии, чье тело сын триумфально демонстрирует отцу как «жатву первую меча, снятую в преддверье смерти». Однако у нас нет никакого права сомневаться в том, что он сражался доблестно и заслужил посвящение в рыцарство, совершаемое родителем в присутствии лордов. В действительности юноша был посвящен в рыцари еще в июле, почти сразу по прибытии в Нормандию. Шекспир же, конечно, мыслит не историческими, а драматургическими категориями. Торжественная церемония посвящения героя принца в рыцари служит завершающим аккордом в повествовании о замечательной победе англичан и добавляет положительных эмоций соотечественникам23.

Похоронив павших, Эдуард двинулся к Кале. У него не было законных оснований для того, чтобы претендовать на этот город: он никогда не принадлежал англичанам. Даже французов долгое время отпугивали топкие низины, преграждавшие доступы к нему. Лишь в XIII столетии графы Булонские, осознав стратегическое значение прибрежной деревни, превратили ее в мощный и процветающий город-крепость. Приглянулся город и королю Англии. Кале расположен в самом узком месте Ла-Манша, от города до английского берега всего двадцать две мили. Здесь можно было создать наступательный плацдарм, гораздо более удобный, чем в портах Фландрии. Отсюда легче и добираться до Гаскони, и держать под контролем восточные подступы к Ла-Маншу. Однако не так-то легко было овладеть городом. Его защищали высоченные крепостные стены, двойной ров, пополняемый самим морем, и немалый гарнизон, которым командовал бесстрашный (хотя и страдавший подагрой) рыцарь Жан де Вьенн. Брать город штурмом было бессмысленно, предстояла долгая и томительная осада. В начале сентября англичане разбили лагерь на топкой и плоской равнине, продуваемой всеми ветрами, и скоро выстроили целую деревню, которую Эдуард повелел назвать Вильнев-ле-Арди. (Английский двор все еще любил французский язык.) Англичане хотели вести осаду со всеми удобствами.

Минула зима, весна, лето — Кале не сдавался. Осада в целом проходила успешно, если не считать вреда, чинимого нормандскими каперами английскому флоту, патрулировавшему рейд: они потопили не меньше 15 судов. А в октябре 1346 года поступили неприятные известия с родины: шотландцы, извечные союзники французов, перешли Твид и хозяйничают в палатинате Дарем. Эдуарда это не смутило. Он предвидел такой поворот событий и оставил рекрутов, набранных на севере, на попечение Невиллов, Перси, архиепископа Йоркского Уильяма Зуша и других местных магнатов, поручив использовать их в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств.

Вскоре ему сообщили: рекруты навалились на шотландцев в Невиллз-Кроссе под Даремом, разгромили и взяли в плен их короля Давида II24. Потом до него дошло еще две хороших вести. Сэр Томас Дагуорт захватил в Ла-Рош-Дарьене Карла де Блуа, притязавшего на герцогство Бретань, а в Гаскони французская армия сняла осаду Эгийона и ретировалась за Луару. Однако Эдуард не отказался от намерений покорить Кале. Город теперь был полностью блокирован и с суши, и с моря: его могла спасти только наземная экспедиция. Минуло одиннадцать месяцев, но французские войска не спешили на помощь обреченному гарнизону.

Наконец на исходе июля 1347 года армия короля Филиппа появилась на холме у Сангатта в одной-двух милях западнее Кале. Его ошеломило то, что он увидел. Деревня Вильневле-Арди превратилась в настоящий город с улицами и рыночной площадью, которую по средам и субботам заполнял торговый люд. Здесь, как свидетельствует Фруассар, действовали галантерейные и мясные лавки, ларьки с одеждой, хлебом и другими предметами первой необходимости, и все товары и продукты доставлялись из Англии или Фландрии. Конечно, Филиппу ничего не стоило бы стереть с лица земли этот маленький городок, если бы он сумел до него добраться. Эдуард заранее позаботился о том, чтобы лишить его такой возможности. Он погрузил на корабли лучников, катапульты и бомбарды и расставил суда по всему мелководью от Сангатта до Кале, полностью перекрыв путь по берегу. Филипп мог воспользоваться лишь дорогой, тянувшейся за дюнами по болотам и топям, но она еще проходила и через мост в Ньёле, который охранял с лучниками и латниками кузен Эдуарда граф Дерби, недавно прибывший из Гаскони. Даже предварительная беглая рекогносцировка, проведенная не без содействия англичан, убедила Филиппа: ситуация безнадежная. Он по традиции предложил помериться силами в генеральном сражении на подходящем для обеих сторон поле, но вовсе не удивился, когда получил отказ. Наутро король увел свою армию.

Уход сюзерена лишил Жана де Вьенна последних надежд на спасение. В Кале люди были на грани голодной смерти. Фруассар сообщает, что командующий уже изгнал «немощных и никудышных», неспособных активно участвовать в защите города, но нуждающихся в еде, примерно 1700 человек. Удерживать крепость и дальше было бы чистейшим безумием. Жан де Вьенн дал знак о готовности уступить город при условии, если король гарантирует безопасность для всех его жителей. Эдуард ответил категорическим отказом: осада Кале стоила ему немалых денег, он потерял множество солдат и моряков и целый год своего времени. Однако после возвращения послов лорда Бассета и сэра Уолтера Мэнни, доложивших о том, что в таком случае город продолжит борьбу, Эдуард пошел на попятную. Опять же по свидетельству Фруассара, Мэнни снова отправился в город с новыми требованиями: 6 видных граждан должны явиться к королю босыми, с непокрытыми головами и петлей на шеях, имея при себе ключи от города и замка. С ними король поступит так, как ему заблагорассудится, а остальных граждан пощадит.

Условия Эдуарда были оглашены на городской площади, и первым вышел вперед самый богатый и знатный из жителей Кале мэтр Эсташ де Сен-Пьер. К нему присоединились еще пятеро горожан. Их раздели, оставив только рубахи и подштанники, повязали вокруг шей петли, вручили ключи, и Жан де Вьенн проводил необычную делегацию к воротам города, сидя на пони и держа меч перевернутый вниз острием в знак смирения. Представ перед королем, они опустились на колени, передали ключи и попросили проявить к ним милосердие. Эдуард и слушать их не стал, приказав казнить. Тщетно взывал к милосердию сэр Уолтер, и только после того как перед ним упала на колени беременная Филиппа, моля его пощадить граждан Кале, король наконец смилостивился:

«Королева поблагодарила его от всего сердца, встала с колен и заставила подняться горожан. Потом она сняла с них петли и отвела в свои покои. Там им дали новые одеяния и сытно накормили. Затем каждого одарили шестью ноблями, провели в сохранности через английскую армию и поселили в разных городах Пикардии»25.

В субботу, 4 августа 1347 года, король Эдуард торжественно вошел в Кале и повелел изгнать из него всех жителей. Несчастным гражданам было запрещено что-либо брать с собой. Дома, имущество, мебель, пожитки — все оставалось для колонистов, которых король завозил из Англии. Их потомки распоряжались городом более двух столетий, пока Кале не был отвоеван французами 7 января 1558 года.

В продолжение последующих девяти лет война практически не велась. «Черная смерть» обрушилась на Францию в январе 1348 года, а в июле она поразила и Англию. За десять лет чума погубила треть населения стран от Индии до Исландии. Но и для тех, кто уцелел, жизнь была тягостной.

Несколько малозначительных стычек имели место в Гаскони и Бретани, на исходе 1355 года Эдуард даже высадился в Кале с другой армией, но, очевидно, передумал затевать новую кампанию, поскольку через месяц вернулся обратно в Англию. Несмотря на старания пап, длительного мира тем не менее не предвиделось по причине того, что к нему не стремился ни один из антагонистов. Эдуард мог успокоиться только после обретения французской короны. Иоанн II, сын Филиппа, наследовавший отцу в 1350 году, оказался чрезмерно пылким и импульсивным романтиком, чья одержимость рыцарскими деяниями не раз выходила боком для него самого и для Франции. Пока монархов отвлекали другие заботы, но борьба могла возобновиться в любой момент.

В том же году, когда Эдуард отменил в Кале новую экспедицию, его двадцатипятилетний сын, Черный Принц, наместник отца в Гаскони, отправился с армией в поход по юго-западу Франции. Он не смог взять Нарбон и Каркасон, но натворил немало бед и разрушений вокруг. В 1356 году принц повел себя еще наглее, совершая набеги вверх-вниз по Луаре, и король Иоанн, решив все-таки наказать его, призвал всех дворян и рыцарей собраться в Шартре в начале сентября. Призыв Иоанна был встречен с необычайным энтузиазмом: на него откликнулись почти все именитые люди королевства. Армия сформировалась превеликая: помимо 4 сыновей короля, находившихся пока еще в юношеском возрасте, в ней были коннетабль Франции Готье де Бриенн, 2 маршала, 26 герцогов и графов, 334 баннерета, несчетное множество менее знатных господ и рыцарей, и все они явились со своими дружинами. Холиншед упоминает три баталии по 16 000 человек в каждой, в общей сложности 48 000 воинов, и наверняка преувеличивает. Какой бы ни была реальная цифра, огромная по тем временам сила перешла в разных местах Луару и погналась за англичанами, настигнув их воскресным утром 18 сентября в долине речки Мьоссон в семи милях к югу-востоку от Пуатье26.

Французы чувствовали себя уверенно. Во-первых, они обладали несомненным численным превосходством: у Черного Принца было 10 000—12 000 человек, не более. Во-вторых, король Иоанн мог с полным основанием рассчитывать на то, что интервентам остро не хватает продовольствия. Весь день противники изучали расположение войск друг друга и готовились к сражению, а кардинал Талейран де Перигор, присланный папой, сновал между лагерями, тщетно пытаясь их помирить. Черный Принц, если бы мог, предпочел бы избежать битвы и предложил освободить без выкупа всех пленников и возвратить замки, которые он оккупировал. Иоанн потребовал, чтобы Черный Принц сдался ему персонально и привел с собой сотню рыцарей. Принц, естественно, отверг ультиматум, и битва неминуемо началась утром следующего дня с восходом солнца.

Странно, но французы не учли уроки своего поражения при Креси и не подготовили лучников-дальнобойщиков, чтобы ответить англичанам их же оружием: Иоанн прекрасно знал, как убийственны английские стрелы. Он решил вначале отправить вперед небольшой отряд, около 300 конных рыцарей, чтобы они смяли первые ряды англичан, а вслед им бросить основной костяк армии — пеших воинов: многочисленные болотины, канавы и изгороди не позволяли сразу же послать в атаку и кавалерию. Его тактика обернулась злосчастием. Рыцари — цвет французской армии, среди них был и коннетабль, и оба маршала — попали под традиционный шквал английских стрел, и после этого побоища битву уже можно было считать проигранной. Французы бились отважно и отчаянно, но англичане их все-таки одолели, а когда сражение закончилось, в числе пленных оказался и сам король Иоанн. Черный Принц отнесся к нему с подчеркнутой любезностью. Как свидетельствует Фруассар, вечером после битвы принц устроил в его честь торжественный ужин, пригласив на пиршество и других знатных пленников, в том числе 13 графов, архиепископа и 66 баронов. «Он сам смиренно подавал кушанья к столу короля и других благородных господ... демонстрируя, что не достоин сидеть рядом с таким могущественным государем и таким доблестным воином». Через семь месяцев принц персонально сопроводил Иоанна в Лондон.

После пленения Иоанна II, оставившего Францию на попечение девятнадцатилетнего дофина, война, казалось, могла бы и закончиться. Эдуард так не думал. Для него наконец появилась возможность нанести последний, завершающий удар и завладеть французской короной. Он сражался еще четыре года, иногда вполне успешно, но ожидания его не оправдались и в начале 1360 года ему пришлось согласиться на мирные переговоры. В небольшой деревушке Бретиньи близ Шартра Черный Принц и дофин 8 мая обговорили условия мирного договора, подлежавшие утверждению их отцами. Французы должны были удовлетворить притязания Эдуарда на Гасконь и Пуату, уступить различные графства и города в Северной Франции, в том числе Кале. Им следовало также отдать Ла-Рошель, портовый город-крепость, имевший для Англии особое значение, поскольку являлся центром соляной торговли. Франции предстояло выкупить своего короля за три миллиона золотых крон: его освободят после внесения пятой части общей суммы. Не менее сорока высокородных заложников должны были гарантировать выплату остальных денег в течение шести лет. Король Англии, в свою очередь, отказывался от притязаний на французскую корону и какие-либо другие регионы страны.

Когда короли в октябре встретились в Кале, Эдуард выставил новое требование: он заявит об отказе от своих притязаний только после передачи ему всех земель, оговоренных в Бретиньи, не позднее 1 ноября 1361 года. Это была явная и бесчестная уловка: такие вопросы невозможно решить за один год. На самом же деле Эдуард просто хотел оставить за собой право выбора. Он с легкостью согласился смягчить условия погашения суммы выкупа, хотя, как показали последующие события, деньги можно было вообще не платить. Летом 1363 года сбежал один из заложников, второй сын короля Иоанна герцог Анжуйский. Расстроенный отец тут же изъявил желание вернуться в Лондон. Советники настойчиво отговаривали его от такого неразумного поступка, но он остался непреклонен. «Если вере и чести суждено исчезнуть, — сказал он будто бы, — то они должны сохраниться по крайней мере в сердцах и словах государей». Через неделю после Рождества Иоанн покинул Париж, посреди зимы пересек Ла-Манш и в январе 1364 года прибыл в Лондон. Спустя четыре месяца король умер «от неизвестного недуга». Эдуард повелел отслужить заупокойную мессу в соборе Святого Павла, и лишь потом тело Иоанна отвезли во Францию и похоронили в Сен-Дени.

А нам пора вернуться к нашей пьесе. В первой сцене четвертого акта мы присутствуем при разговоре лорда Маунтфорда с графом Солсбери27. В роли Маунтфорда выступает, по всей видимости, Иоанн IV де Монфор, притязавший в 1341 году на Бретанское герцогство, предназначавшееся для племянника Филиппа VI, и присягнувший Эдуарду III. К сожалению, он в том же году попал в плен и закончил свой жизненный путь узником Лувра. В пьесе он возведен в ранг герцога, и действие происходит вроде бы в Бретани. Однако следующий эпизод — Солсбери поручает одному из французских пленников добыть для него охранную грамоту, чтобы беспрепятственно добраться до Кале и присоединиться к королю, — явно основан на аналогичной истории, рассказанной Фруассаром. В ней же идет речь не о Солсбери, а о другом рыцаре Эдуарда — сэре Уолтере Мэнни, осаждавшем крепость Эгийон, проскакавшем затем через всю Францию и прибывшем в Кале ко времени его капитуляции. Таким образом, драматург изменил и место события, и его участников. Он также дал пленному — не идентифицированному Фруассаром — вымышленное имя Вильер.

Сцена вторая переносит нас к стенам Кале, где мы оказываемся сразу же после отбытия короля Филиппа. Кажется странным, конечно, то, что Эдуард повелевает начать осаду, которая уже в действительности идет почти год, что подтверждается и появлением шестерых несчастных горожан — из числа тех 1700 человек, упоминавшихся Фруассаром: они сетуют на свою судьбу, король велит их накормить и дать денег. Потом мы видим лорда Перси, прибывшего с двумя добрыми вестями: захвачен король Шотландии, а королева, несмотря на беременность, уже в пути и скоро приедет. После этого сам король, не прибегая к услугам сэра Уолтера Мэнни, провозглашает требования к гражданам Кале и дает им на размышления два дня.

Поскольку историю шестерых граждан Кале можно отобразить только в присутствии Филиппы, мы вправе были ожидать, что ей будет позволено появиться уже в следующей сцене. Однако эта сцена, третья, преподносит нам очередной хронологический сюрприз. Она делится на две части. Вначале мы наблюдаем продолжение сюжета об охранной грамоте для Солсбери (в развитие разговора между Солсбери и Маунтфордом в первой сцене): Вильер просит Карла Нормандского подписать ее28. Карл поначалу возражает, и между ними завязывается дискуссия по поводу верности клятвам и законам рыцарства, что в общем-то никак не связано с дальнейшими событиями. В конце концов герцог уступает доводам Вильера, и охранная грамота для Солсбери подписывается.

Затем, хотя Карл по-прежнему остается на сцене, мы внезапно переносимся на десять лет в будущее, на поля у Пуатье. Король Иоанн (теперь это действительно король Иоанн, поскольку его отец Филипп VI умер шесть лет назад) сообщает Карлу (теперь он трансформировался в старшего сына Иоанна, родившегося в 1350 году, герцога Нормандского со времени восхождения на трон отца) о том, что Черный Принц окружен и обречен на поражение, так как существенно уступает французам в численности армии. Первая часть его утверждения не исторична: войска Черного Принца никогда не оказывались в таком положении. Второе замечание более правдоподобно, хотя он явно преувеличивает свои силы, оценивая их в «шестьдесят тысяч человек». Карл в ответ рассказывает отцу притчу о птицах. О предсказании «как только рать твоя от птиц вся задрожит» писали и Фруассар и Холиншед, но в связи с битвой при Креси, произошедшей десять лет назад.

Далее следует весьма далекое от реального события описание самой битвы. Оно начинается с разговора между принцем и его другом лордом Одли, сражавшимся с ним бок о бок при Креси. Черный Принц подтверждает то, о чем до него говорил король Иоанн:

На поле у Кресси французских мошек
Рассеяли мы дымом боевым;
Теперь же их мильоны закрывают
Прекрасное пылающее солнце,
Не оставляя нам иной надежды,
Как на слепую тьму зловещей ночи.

Одли живописует французскую армию почти столь же красочно, как прежде «матрос» докладывал своему королю об английском флоте перед битвой при Слейсе, а принц отвечает почти в духе знаменитого спича Генриха V, произнесенного в День святого Криспина перед сражением при Азенкуре. Затем три французских герольда поочередно измываются над Черным Принцем — что напоминает нам об аналогичной истории с теннисными мячами в «Генрихе V». Принц с презрением их выдворяет, после чего вместе с Одли морально готовит себя к неминуемой смерти.

Вдруг небо темнеет, наступает зловещая тишина, и над французской армией сразу же начинают летать стаи воронья. Предсказание сбывается, поднимается паника, французские солдаты бегут с поля боя. К французскому королю приводят лорда Солсбери, которому так и не удалось осуществить свой замысел29. Иоанн повелевает его казнить, но Солсбери предъявляет охранную грамоту, подписанную Карлом Нормандским, стоявшим, к радости пленника, рядом. Между Карлом и отцом возникает дискуссия, проходящая примерно в том же ключе, как и предыдущий диспут между Карлом и Вильером в третьей сцене четвертого акта. Король наконец уступает и позволяет пленнику продолжить свой путь в Кале. И дает ему такое наставление:

На западе ты встретишь холм высокий...
Брось беглый взгляд: увидишь, как железным
Кольцом охвачен бедный принц. Оттуда
Спеши в Кале, к отцу, — пусть знает он,
Что сын расплющен мной, а не сражен,
И что над ним еще беда витает:
Явлюсь к нему, когда он и не чает.

Тем временем благодаря воронью ход битвы переменился, бежала вся французская армия. Взят в плен король, и его доставляют к Черному Принцу. Однако принца, похоже, больше беспокоит судьба друга лорда Одли: его тяжело ранили, но, как мы узнаем позднее, не смертельно.

Сцена первая пятого акта — и последняя в пьесе — возвращает нас в Кале, чтобы закончить историю его героических граждан. «Двухдневный срок еще не истек», но шестеро добровольцев предстают перед королем в «одних рубахах, босые и с петлями на шеях». Вначале он приговаривает их к казни, тогда вмешивается королева, и Эдуард соглашается сохранить им жизнь. Для разнообразия появляется некий Джон Копленд, которому посчастливилось полонить при Невиллз-Кроссе короля Шотландии Давида. Хотя Эдуард поручил жене Филиппе управлять страной в его отсутствие, Копленд решил доставить пленника лично ему и соответственно привез его в Кале. Королеве, понятно, это не понравилось, однако Эдуарда удовлетворили льстивые объяснения Копленда, и он не сходя с места производит его в рыцари.

Сразу же входит с трагическими вестями о сыне короля лорд Солсбери:

Там десять тысяч конницы ретивой,
За нею вдвое больше копьеносцев...
...а посредине,
Как белая на небосклоне точка...
Как на цепи медведь, — наш принц прекрасный,
Готовый каждый миг к тому, что будет
Французскими собаками растерзан.
И начался вдруг смертный перезвон...
Войска сошлись; когда же мы не в силах
Уж были различать, где друг, где недруг...
Тогда застлала взоры нам слезами
Мрачнее дыма черного кручина.

Все цепенеют от ужаса, королева уже оплакивает сына, взбешенный король грозит мщением, но тут появляется герольд и сообщает о прибытии принца, целого и невредимого, в сопровождении Одли, очевидно, успевшего оправиться после ранений; вместе с ними входят и их пленники — король Французский Иоанн и его сын Филипп. Эдуард пользуется случаем высмеять плененного монарха:

Вы, Иоанн Французский, верны слову:
Сказали, что прибудете скорее,
Чем мы предполагаем, — так и вышло...

Принц произносит пламенную патриотическую речь, нет завершать пьесу предоставляет отцу:

Итак, война окончена, милорды...
...день иль два
Здесь проживем и, с помощью Господней,
Направимся домой, куда, надеюсь,
Мы пятеро — два короля, два принца
И королева — счастливо прибудем30.

И заканчивая пьесу, Шекспир, если ее, конечно, писал Шекспир, обращается с историей так же вольно, как и прежде. После битвы при Пуатье Эдуард и Филиппа во Франции не находились, хотя в Кале они были. Короля Шотландии Давида в Кале никто не привозил, он после пленения в 1346 году и до выкупа в 1357-м пребывал в Лондоне и Одихеме в Гэмпшире. В контексте драматургического повествования эти детали неразличимы. Возможно, именно вследствие того, что пьеса «Эдуард III», как предполагается, создавалась не одним автором, в ней и содержится значительно больше исторических неточностей, чем в других произведениях. Кто бы ни был ее автором, факт остается фактом: для него историческая достоверность имела в лучшем случае второстепенное значение. Основные вехи в жизни Эдуарда отражены, и зритель, предварительно не ознакомившийся с данным историческим периодом, получает о нем почти правильное представление.

Теперь вкратце о последних печальных годах жизни Эдуарда. В 1362 году он передал Гасконь и Пуату во владение и управление старшему сыну. Черный Принц устроился в Бордо столь роскошно и изысканно, что с его двором, как писал Герольд сэра Чандоса, не мог сравниться ни один чертог, когда-либо существовавший с рождения Христа31. Принц потчевал за своим столом «более восьмидесяти рыцарей и вчетверо больше оруженосцев», его обслуживало полчище пажей, камердинеров, дворецких, лакеев, конюхов, охотников, сокольничих, а сам он предпочитал, чтобы ему прислуживал только лишь рыцарь с золотыми шпорами. Его пригожая супруга Иоанна наряжалась в такие одеяния, каких не имела ни одна английская королева: ходила в мехах, бархате и парче, украшенная редкостными драгоценностями. Двор принца был «обителью чести и благородства, щедрости и великодушия, радости и веселья, и весь народ, все подданные любили его безмерно».

Герольд скорее всего не ошибался, если имел в виду английских подданных. Коренные жители Гаскони и Пуату его восторга не разделяли. Не могли они изъявлять радость уже по той причине, что вся эта роскошь и великолепие создавались за их счет, непомерными налогами, возраставшими из года в год. Еще один повод для недовольства: англичане относились к ним как к людям второго сорта и занимали практически все важные или доходные должности. Мятежные настроения особенно усилились с начала 1367 года, когда принц позволил себе втянуться в борьбу между Педро Жестоким, королем Кастилии32, чьи подданные восстали, и его незаконнорожденным единокровным братом доном Энрике Трастамарским. Педро всецело поддерживал Эдуард, король Англии; его два сына в скором времени женятся на испанских инфантах, а сам кастильский монарх навлек на себя ненависть сына и преемника Иоанна — Карла V: он по принуждению женился на его свояченице, потом бросил ее и, по всей вероятности, убил. Его трон зашатался, и он обратился за помощью к Черному Принцу. А тот, всегда горевший жаждой сражений, сразу согласился и повел свою армию через Пиренеи, где к нему присоединился брат — Джон Гонт. 3 апреля 1367 года под Нахерой принц выиграл свою третью величайшую битву, которую можно поставить в один ряд со сражениями при Креси и Пуатье, разгромил дона Энрике и восстановил Педро на престоле Кастилии.

Однако славная победа близ Нахеры вовсе не восхитила гасконцев. Во-первых, она для них ничего не значила. Во-вторых, после того как Педро отказался возместить расходы на экспедицию (а этого и следовало ожидать), принц обложил жителей Гиени новым ежегодным налогом на очаги. Терпение людей лопнуло, и они воззвали к французскому королю. Карл V, умный и даровитый молодой человек, предвидя возможные осложнения, обратился за консультациями к видным юристам, направив запрос даже в Болонью. Внимательно изучив толкования законников, он в декабре 1368 года уведомил Эдуарда о том, что полагает правомерным поддержать жалобу граждан и делает это настоящим письмом. Эдуард возмутился, расценив послание французского короля как непростительное вмешательство в его полномочия, и вновь заявил о претензиях на корону Франции. Карл, в свою очередь, объявил о конфискации всех его французских земель. Создалась конфликтная ситуация, почти аналогичная той, которая возникла при деде французского короля Филиппе VI тридцать два года назад. Но тогда Эдуарду было двадцать пять лет и его переполняли силы и энергия молодости. Теперь же ему исполнилось пятьдесят семь лет, он заметно дряхлел и уже не мог на равных тягаться со своим молодым и задорным соперником.

Немощность постаревшего короля могли с лихвой компенсировать военные таланты старшего сына, однако здоровье Черного Принца тоже пошатнулось. Вскоре после битвы под Нахерой он заболел дизентерией, после которой у него открылась водянка. К концу 1367 года вся его неуемная энергия улетучилась. Он располнел и обрюзг, а через два года «из-за болезненной тучности едва мог забраться на коня». Во время осады Лиможа в 1370 году принц отдавал команды, находясь в паланкине; его зверский приказ умертвить 3000 жителей без учета возраста и пола, вероятно, в какой-то мере был вызван невыносимой физической болью, которую он теперь испытывал постоянно. Принц возвратился в Англию в январе 1371 года в возрасте сорока лет и замкнулся в своем поместье в Беркхамстеде. Здесь он прожил еще пять лет, совершив вместе с отцом лишь одну непродолжительную вылазку во Францию в 1372 году, и умер в День святой Троицы, 8 июня 1376 года. К тому времени Гасконь была практически потеряна. Джон Гонт и его соратники ничего не могли поделать с французами, укрывшимися за стенами городов и замков, отказывавшимися сражаться, но и не сдававшимися. Вскоре отпала Бретань, и ко времени заключения двухгодичного перемирия в Брюгге в 1375 году Англия владела во Франции только лишь городом Кале и узкой полосой побережья от Бордо до Байонны — невелико наследие досталось сыну Черного Принца Ричарду, на чью голову корону возложили уже через два года.

Король Эдуард пережил Черного Принца на год с небольшим. В воскресенье, 21 июня 1377 года, перед празднеством Дня Иоанна Крестителя, он скончался в своем дворце в Ричмонде. Он правил более полувека — довольно долго, — однако последние пятнадцать лет его жизни были омрачены рано наступившей старческой немощью (умер король в возрасте шестидесяти четырех лет). Она поразила его душу и тело, лишив способности держать под контролем и тщеславное своекорыстие придворных, и интриги своей метрессы Алисы Перрерс. Его состояние стало резко ухудшаться сразу же после кончины королевы Филиппы в 1369 году. Филиппа терпела отношения Эдуарда с Алисой. Она даже поручила ей надзирать за спальней. Но Филиппа благотворно влияла на короля, давала советы, подбадривала, напоминала о долге и не позволяла перебарщивать с зельем. Утратив ее, он постепенно впал в старческий маразм.

За время деятельного правления Эдуард показал себя если не великим, то по крайней мере хорошим королем. Его отец Эдуард II опорочил английскую корону, а Эдуард III, наследовав ему в возрасте четырнадцати лет, возродил ее престиж и вернул народу чувство собственного достоинства. Высокий, могучий, с густой длинной золотистой шевелюрой и бородой, он и выглядел настоящим королем, и поступал как истинный государь, не знавший устали ни в битве, ни на охоте, ни, как говорили, в постели. Он не блистал умом, но обладал той долей здравомыслия и самоуверенности, которая зачастую позволяет человеку казаться умнее, чем он есть на самом деле. При Креси, Пуатье и во многих других битвах его армии своей доблестью и военным искусством добыли и себе, и своему королю такую славу, какой не имел ни один английский монарх за все времена. Хотя его личная жизнь была далеко не безупречной, он завоевал почитание, уважение и даже любовь подданных, которую они выказывали ему до последних дней. Его смерть опечалила не только англичан. Заклятый враг Карл V Французский заказал заупокойную мессу в Сент-Шапеле в Париже. Обедню отслужили, писал Жан Фруассар, «с такой пышностью и великолепием, словно усопший король приходился ему братом». Не скоро Англия снова станет такой же, какой была при Эдуарде III.

Примечания

1. Джон Тревиса, родившийся в Беркли в 1326 г., писал в переводе «Полихроникона» Хигдена (с собственными интерполяциями): Эдуарда убили, «воткнув раскаленный вертел в сокровенное заднее место». Такой отвратительный способ умерщвления, очевидно, был избран, с тем чтобы не было следов на теле во время похорон в соборе Глостера, но, возможно, и по причине того, что его нашли достойным для человека, подозревавшегося в склонности к мужеложству.

2. Как уже упоминалось в предисловии, мы вовсе не исходим из того, что каждое слово в пьесе принадлежит Шекспиру. Мы ссылаемся на него повсеместно в данной главе только потому, что не считаем необходимым вдаваться в дискуссии по поводу аутентичности каждого отдельного фрагмента.

3. В действительности Роберт не был графом Артуа. После смерти деда графство перешло к кузену Роберта. В 1334 г. он бежал в Англию, и Эдуард, видя во французском дворянине-ренегате ценное подспорье в достижении своих целей, одарил его графством Ричмонд.

4. Редактор Нового Кембриджского издания великодушно информирует нас о том, что Шекспир «намеренно игнорировал существование Филиппа VI, желая представить французского противника Эдуарда в кампании, длившейся с 1337 по 1356 г., в одном лице».

5. Имеются и определенные сомнения в отношении идентификации Монтегю, однако вряд ли есть смысл в том, чтобы подробно останавливаться на этой проблеме.

6. Здесь и далее имена и географические названия в выдержках из хроник Шекспира приводятся в том виде, в каком они даны в русских переводах его произведений. — Примеч. пер.

7. Жан Фруассар, величайший прозаик своего времени, родился в Валансьене графства Геннегау (Эно) около 1337 г. В 1361 г. он приехал в Англию по приглашению королевы Филиппы и прослужил при королевском дворе до ее смерти, случившейся через восемь лет, часто посещал континент. Писатель находился при дворе Черного Принца в Бордо, когда здесь в 1367 г. родился Ричард. Его хроники, содержащие пространные выдержи из работ соотечественника Жана Ле Беля, начинаются 1322 г. и завершаются на исходе столетия.

8. Эдуарду, Черному Принцу, в 1337 г. было семь лет. — Примеч. пер.

9. В русском переводе пьесы Эдуард надеется на помощь князя Голштинского и властителя Германии. — Примеч. пер.

10. Во всех подробностях эта проблема рассматривается в Новом Кембриджском издании, с. 186.

11. В оригинале акцент сделан на чести:

I'll say, it is my duty to persuade,
But not her honesty to give consent.
(Скажу, мог долг тебя просить,
Но не честь твою, чтоб уступить.). — Примеч. пер.

12. Тканевая накидка на рыцарские доспехи. — Примеч. пер.

13. Иванов день, 24 июня. — Примеч. пер.

14. Фруассар упоминает о том, что Роберт Мудрый, король Неаполя и Сицилии, отговаривал французского короля от сражения с англичанами. Однако его не было при Слейсе и он умер за три года до сражения при Креси.

15. «Смертная луна пережила затменье», сонет 107. (Автор ассоциирует эту поэтичную строку с победой английского флота, однако бытуют и другие трактовки: к примеру, недуг королевы Елизаветы.)

16. Майкл Пак («Король Эдуард III», с. 149) полагает, что король с самого начала нацеливался на Нормандию, а пошел в сторону Корнуолла только для того, чтобы сбить с толку французов.

17. Порт находился примерно в десяти милях севернее пляжа «Юта», где американская 4-я дивизия высаживалась 6 июня 1944 г.

18. Возможно, заминка случилась из-за того, что король получил травму. По свидетельству Фруассара, он оступился и, падая, стукнулся о землю так, что у него из носа хлынула кровь. Рыцари, окружавшие его, восприняли падение как плохое предзнаменование и упрашивали Эдуарда вернуться на борт. «Зачем? — ответил король. — Это очень добрый знак. Он означает, что земля по мне соскучилась». В эту историю можно было бы поверить, если бы то же самое не говорили Вильгельм Завоеватель и, как мне помнится, Юлий Цезарь.

19. Нет ни малейших оснований для предположений, будто прозвище Черный Принц, объясняющееся, вероятно, черными доспехами, было дано ему при жизни. Оно появилось не ранее XVI в.

20. Хронист аббатства Сен-Дени отметил еще одну причину поражения французской армии: «Простые солдаты носили столь тугие и короткие рубахи, что при каждом наклоне обнажали свои срамные части тела. Дворяне, с другой стороны, наряжались экстравагантно, украшались хвастливыми плюмажами. Господь, оскорбленный таким непотребством, и послал короля Англии покарать французское воинство».

21. См. предыдущие примечания.

22. Лорд Одли — в реальной жизни сэр Джеймс Одли — в пьесе изображен стариком: например, принц французский Карл в ходе перебранки двух монархов называет его «старичиной хилым». В действительности во время битвы при Креси ему было чуть более тридцати лет. (В русском тексте пьесы выражение «aged impotent» переведено как «мозгляк несчастный». — Примеч. пер.)

23. Совершенно очевидно то, что эту сцену не должны завершать последние шесть строк — они выпадают из контекста, и их следовало использовать где-то в другом месте. Диссонанс комментируется в Новом Кембриджском издании, с. 133, мы же не будем останавливаться на этой детали. (Полагали бы уместным привести эти строки. Эдуард спрашивает принца Уэльского, указывая на знамя, в которое было завернуто тело короля Богемии, союзника французов: «Скажите, что изображает это?» И принц отвечает: «Пеликана. Он клювом раздирает грудь и кровью, из сердца исходящею, питает детенышей; девиз же: «Sic et vos», — по-нашему: «Вы так же поступайте».)

24. Шотландцы понесли еще одну существенную потерю — лишились знаменитого Черного распятия, выполненного из эбенового дерева с вставкой частицы Животворящего Креста Господня. Распятие оставила им умершая в 1093 г. святая Маргарита, жена короля Малькольма Канмора. Англичане увезли с собой реликвию и выставили ее в соборе Святого Кутберта в Дареме. Там она хранилась до Реформации, во время которой исчезла безвозвратно.

25. У нас нет ни малейшего повода для того, чтобы сомневаться в правдивости истории о самопожертвовании граждан Кале. И лондонцы в память о них установили в 1915 г. в саду Вестминстерского дворца знаменитую скульптурную группу Родена, заказанную Национальным фондом собраний произведений искусства.

26. На месте битвы при Пуатье теперь располагается ферма Ла-Кардинери (в прошлом Мопертюи) на расстоянии около мили к северу от бывшего бенедиктинского аббатства Нуайе.

27. В русском тексте пьесы — граф Монфор. — Примеч. пер.

28. В данный момент герцогом Нормандским в действительности был будущий король Иоанн II (см. выше).

29. Охранную грамоту Солсбери выдали девять или десять лет назад, и столько же времени англичане уже хозяйничали в Кале. Невольно спрашиваешь себя: неужели так долго Солсбери добирался до Кале? Разве Пуатье находится на пути из Бретани в Кале? Для драматургии это не имеет никакого значения, потому осада Кале и битва при Пуатье происходят практически одновременно.

30. В русском переводе, очевидно, вкралась неточность. В английском оригинале пьесы идет речь о трех королях (Англии, Франции и Шотландии). — Примеч. пер.

31. Герольд сэра Джона Чандоса — его подлинное имя неизвестно — написал в стихах на французском языке чрезмерно хвалебную биографию Черного Принца.

32. Кастилия и Арагон были отдельными королевствами до бракосочетания Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской в 1469 г.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница