Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика

10. «Король Генрих V» (1414—1420)

 

    Хор:

Итак, рукой неловкою своей
Наш автор завершил повествованье,
Вмещая в тесный круг — больших людей
И ослабляя подвигов сиянье.

«Генрих V»

В финале второй части «Генриха IV» Генрих V становится королем Англии. Потому и пьеса, названная его именем, начинается со второго года его царствования и охватывает события, происходившие до заключения мира с Францией в 1420 году и обручения Генриха с принцессой Екатериной в Труа. В ней ничего не говорится о второй и третьей кампаниях во Франции. Причина простая: после Азенкура вторая кампания послужила бы антиклимаксом всей истории, а третья — прелюдией к смерти короля, не особенно героической. В пьесе «Генрих V» главным образом прославляются патриотизм, воинская доблесть и, в последнем акте, истинная любовь как действенное средство примирения — отсюда и соответствующий подбор сюжетного материала.

Возможно, для того чтобы подчеркнуть отличие драматургии от исторической хроники, Шекспир, следуя традиции греческой трагедии, вводит «хор», который выступает в прологах и эпилогах, открывает каждое новое действие и дает крайне важные временные детали. Вот как, например, хор зачинает первый акт «Генриха V»:

Но простите,
Почтенные, что грубый, низкий ум
Дерзнул вам показать с подмостков жалких
Такой предмет высокий. И вместит ли
Помост петуший — Франции поля?
Вместит ли круг из дерева1 те шлемы,
Что наводили страх под Азенкуром?

Извинения такого сорта отсутствуют во время анонса битвы при Шрусбери. Предполагается, что эти строки имеют прямое отношение к зарождению шекспировской труппы «Люди лорда Чемберлена» и открытию нового театра «Глобус» на Бэнксайде в Саутуарке в 1599 году. Естественно, такое событие заслуживало внимания, и Шекспир не мог не отметить его.

Еще одну деталь своего времени, и даже более убедительную, чем первая, Шекспир вписал в пролог к пятому акту:

Теперь покажет
Вам всем прилежная работа мысли,
Как Лондон буйно извергает граждан.
Лорд-мэр и олдермены в пышных платьях,
Как римские сенаторы, идут;
За ними вслед толпой спешат плебеи
Навстречу цезарю-победоносцу.
Так было бы, хоть и в размерах меньших,
Когда бы полководец королевы
Вернулся из похода в добрый час —
И чем скорее, тем нам всем отрадней! —
Мятеж ирландский поразив мечом.
Какие толпы, город покидая,
Его встречали б!

В наши дни практически никто не сомневается в том, что «полководцем» был Роберт Деверё, граф Эссекс. 27 марта 1599 года Деверё, тогда наместник и губернатор Ирландии, отправился с войском подавлять мятеж графа Тайрона, встретив жесточайшее сопротивление ирландцев. Заключив вынужденное перемирие, он в сентябре вернулся в Лондон, в общем-то опозоренный и опальный. Данное обстоятельство может указывать на то, что первое представление «Генриха V» состоялось в период между мартом и сентябрем 1599 года, а сама пьеса была написана сразу же после второй части «Генриха IV», которую, как мы уже знаем, актеры впервые исполнили в предыдущем году.

За прологом следует разговор между архиепископом Кентерберийским и епископом Илийским по поводу билля, внесенного еще при Генрихе IV и предусматривавшего экспроприацию церковных земель короной. Детали законопроекта почти дословно взяты из «Хроники» Холиншеда, хотя они и послужили лишь зацепкой для обстоятельной дискуссии, — устроенной для тех, кто не видел второй части «Генриха IV», и для самого короля, неузнаваемо переменившегося со времени восшествия на трон. Эта первая сцена, в сущности, является дополнительным прологом: с появления короля во второй сцене, собственно, и начинается спектакль. Исполняя просьбу Генриха, архиепископ дает пространное и замысловатое обоснование прав Англии на французскую корону, забывая при этом упомянуть королеву Изабеллу, жену Эдуарда II, сестру французского короля Карла IV, и призывает монарха — при поддержке епископа Илийского и присутствующих пэров — восстать и заявить о своих правах на Францию. Генрих вполне удовлетворился аргументами архиепископа:

Решились мы, и с помощью господней
И вашей, доблестные наши мышцы,
Повергнем Францию к своим стопам
Иль разорвем ее в клочки...

Прибытие французских послов с бочкой теннисных мячей еще больше укрепило решимость короля. Генрих ответил французам чуть ли не бранью. Когда после первого акта занавес опустился, перед нами уже открылась прямая дорога к Азенкуру.

Инцидент с теннисными мячами — исторический факт или легенда? О нем сообщали Холиншед и Холл, он отмечен в балладах и некоторых более поздних источниках. Однако это происшествие даже не упоминается Уолсингемом и французскими хронистами. Почти наверняка ничего подобного не случилось. Такое оскорбление непременно должно было привести к полному разрыву дипломатических отношений, хотя, как известно, переговоры между двумя странами продолжались. История с мячами основана на хронике некоего Джона Стрекче, составленной по прошествии всего нескольких лет после смерти Генриха в 1422 году. Согласно этой версии, еще в отрочестве арманьяки хотели послать ему «мячики и мягкие подушки для того, чтобы он играл и развлекался, пока не вырастет и не обретет мужскую силу». Генрих в ответ гневно пообещал сыграть в теннис на улицах Франции.

Во втором акте мы узнаем о заговоре, и в нем появляются давние истчипские спутники короля Бардольф, Пистоль, его супруга, бывшая миссис Куикли, ее позабытый обожатель Ним — они не фигурируют в «Генрихе IV» и импортированы из «Виндзорских насмешниц», — а также за сценой сам Фальстаф — вернее, слухи о его болезни и смерти. Поскольку нас интересует главным образом историческая достоверность пьес, мы не станем задерживаться на фиктивных персонажах и перейдем ко второй сцене и саутгемптонскому заговору. Как обычно, Шекспир полагается на «Хронику» Холиншеда, но без колебаний добавляет собственные штрихи. Заговор, когда нам сообщается о нем в первый раз, уже раскрыт, хотя злоумышленникам об этом ничего не известно. Король играет с ними, побуждает к лести и демонстрации лояльности, даже предлагает отпустить

Преступника, что взят вчера в тюрьму
За оскорбление особы нашей,

с тем чтобы заставить их возразить и потребовать суровой кары. (Типичная шекспировская выдумка, изобретенная для усиления драматизма сцены.) Только после того как окончательно обнаруживается их лицемерие и предательство, Генрих вручает им «полномочия» (еще одно изобретение), из которых они узнают горестную для себя правду. Ни один из них — в том числе и Скруп — даже и не пытается оправдаться: заговорщики признаются во всем, раскаиваются и просят о помиловании, которого они, естественно, не удостаиваются.

После небольшой сцены, в которой бывшая миссис Куикли рассказывает о смерти Фальстафа, — Шекспир исполняет обещание, данное им в эпилоге части второй «Генриха IV», — действие переносится во французский двор. Мы видим короля Карла VI в совершенно здравом уме. Во всей пьесе нет и намека на его слабоумие. Напротив, в этой сцене его здравомыслие резко контрастирует с тупостью дофина, явно недооценивающего угрозу Англии. (Не существует исторических свидетельств, которые подтверждали бы такую странную позицию дофина, кроме в равной мере сомнительного инцидента с теннисными мячами.) Диалог короля и дофина прерывается появлением дяди Генриха, герцога Эксетера2, прибывшего с ультиматумом: либо Карл отречется от трона, либо англичане «в громах, колебля землю, как Юпитер» придут и возьмут его сами. Из слов Эксетера ясно, что его король имеет претензии в первую очередь к дофину3, проявившему гордыню и дерзость, а не к отцу: он и есть наипервейший злодей пьесы. Тем не менее главным действующим лицом остается Карл; он завершает и сцену, и второй акт, отпуская посла и обещая назавтра дать исчерпывающий ответ.

Мы можем лишь догадываться о том, каким был ответ французского монарха. Третий акт начинается с осады Гарфлёра:

Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом,
Иль трупами своих всю брешь завалим!
В дни мира украшают человека
Смирение и тихий, скромный нрав;
Когда ж нагрянет ураган войны,
Должны вы подражать повадке тигра.
Кровь разожгите, напрягите мышцы,
Свой нрав прикройте бешенства личиной!
Глазам придайте разъяренный блеск —
Пускай, как пушки, смотрят из глазниц;
Пускай над ними нависают брови,
Как выщербленный бурями утес
Над основанием своим, что гложет
Свирепый и нещадный океан.
Сцепите зубы и раздуйте ноздри...

Осознавая пространственную ограниченность своего «деревянного О», Шекспир поручает воссоздавать картину осады Гарфлёра королю с его знаменитыми воззваниями, Бардольфу, Пистолю, Ниму, их несчастному мальчику-слуге, вводя в действие ирландца Мак-Морриса и уэльсца Флюэллена — его считают портретом либо военачальника сэра Роджера Уильямса, сподвижника графа Эссекса, либо уэльского поэта и придворного Елизаветы Людовика Ллойда. В третьей сцене город капитулирует, и его комендант объясняет королю: поскольку дофин не прислал помощь, ему ничего не оставалось, как сложить оружие. В пьесе ничего не говорится о том, как Генрих обошелся с горожанами; король лишь просит дядю Эксетера «оказать всем милость». С другой стороны, примечательно упоминание потерь, понесенных англичанами из-за болезней:

Близка зима; растут в войсках болезни,
И мы вернемся временно в Кале.

Здесь же мы впервые встречаемся с принцессой Екатериной. Она родилась 27 октября 1401 года, и летом 1415 года четырнадцатилетняя девушка уже не была слишком юна и наивна, по стандартам Средневековья, чтобы в разговоре с подругой Алисой не различать двусмысленное звучание отдельных английских слов для французов: foot = foutre, gown = coun = con4. Некоторые считают эту сцену одной из самых скабрезных у Шекспира. Сконфузившись, мы с облегчением возвращаемся во французский двор и становимся очевидцами довольно химерического разговора короля с дофином, герцогом Бурбонским и коннетаблем. Из текста ясно, что беседа происходит в Руане (сцена пятая), хотя коннетабль д'Альбре должен был находиться со своей армией: до сражения при Азенкуре оставалось всего несколько дней, и англичане уже перешли Сомму. (И Холиншед и Холл непроизвольно путают дофина Людовика с его кузеном Людовиком Анжуйским, королем Сицилии; Шекспир, видимо, последовал их примеру.) Этот краткий обмен мнениями написан только для того, чтобы продемонстрировать решимость французов дать бой интервентам у Кале, прежде чем они пойдут в глубь страны, или получить от них достойный выкуп. Холиншед сообщает нам о французском военном совете, в котором участвовали также «герцоги Бретонский, Беррийский и граф Понтье, младший сын короля и другие знатные особы»; большинство, тридцать против пяти, проголосовали за битву, и «герольдмейстер Монжуа был послан к королю Англии, с тем чтобы объявить его врагом Франции и предупредить о скорой сече».

Однако еще до прибытия герольда Генрих узнает от Флюэллена об успешном форсировании англичанами реки Тернуаз, отстоявшими мост, несмотря на упорство французов. (В пьесе, чего нет в «Хронике» Холиншеда, героем этого предприятия выставляется Эксетер, которому, как нам уже известно, король приказал пребывать в Гарфлёре.) Здесь же Флюэллен докладывает Генриху об аресте и предстоящей казни Бардольфа, уличенного в обворовывании церкви. Во власти короля было простить своего давнего собутыльника, но он не колеблясь подтверждает приговор — именно так дело обстоит в шекспировском тексте в отличие от большинства современных постановок — и даже не выказывает ни малейших признаков того, что Генрих не только помнит, но и знаком с этим человеком. Инцидент, возможно, вымышленный, однако наглядно показывает и настрой короля, и то, насколько он изменился со времени восшествия на трон. Примечателен и его ответ на вызов Монжуа. Король — в отличие от исторического Генриха — не настаивает на мире; мало того, он позволяет себе произнести несколько оскорбительных слов. И в то же время монарх почему-то сетует французу на плачевное состояние своей армии:

Мои войска изнурены болезнью,
В числе уменьшились; остаток их
Не крепче равного числа французов...
Мой выкуп — эта немощная плоть.
Мои войска — мне слабая охрана.
Но с Божьей помощью пойдем вперед,
Хотя бы встали и король французский
И с ним еще союзник, столь же сильный,
Нам на пути.

Последняя сцена третьего акта целиком о том, как французы горят желанием поскорее сразиться с англичанами.

В четвертом акте наступает кульминация всей постановки. Первая сцена — король в ночь перед битвой обходит полевой лагерь — по своей поэтичности, одухотворенности и тем возможностям, которые предоставляет талантливому актеру, является, пожалуй, одной из лучших и самых известных среди многочисленных литературных шедевров Шекспира. Вряд ли можно найти какие-либо исторические подтверждения этого великолепного сюжета. С другой стороны, нет никаких оснований и для того, чтобы сомневаться в его реальности. Все великие полководцы — и Генрих, несмотря на отдельные стратегические промахи, относился к их числу — заботились о своих солдатах, сопереживали им: необычайная популярность короля в войсках доказывает, что он не был исключением. В эту сырую прохладную ночь и предрассветные часы должно было произойти нечто такое, что позволило вместо гарантированного поражения одержать победу, и этим «нечто», по всей вероятности, оказался «облик Гарри в ночи». Три солдата — Джон Бетс, Александер Корт и Майкл Уильямс — вымышленные персонажи Шекспира, но «старина» Томас Эрпингем — реальная историческая фигура: в битве при Азенкуре ему было пятьдесят восемь лет. Именно его король просит созвать всех рыцарей к нему в шатер, а потом произносит последнее молитвенное заклинание перед битвой:

О бог сражений! Закали сердца,
Солдат избавь от страха и лиши
Способности считать число врагов,
Их устрашающее.

И тогда же Генрих вспоминает о прегрешении дома Ланкастеров — узурпации отцом трона, чья вина перед Ричардом ему всю жизнь не давала покоя.

«Луч золотит доспехи наши. В бой!»; «Вперед, вперед! Высоко солнце, день нам славу шлет» — такими бравурными возгласами французских предводителей Шекспир начинает историческое сражение при Азенкуре. Затем он показывает нам стан англичан, где в День святого Криспина король произносит легендарную гневную речь, которую в свое время наизусть знал почти каждый английский школьник, в ответ на неосторожное замечание Уэстморленда:

Если бы нам
Хотя бы десять тысяч англичан
Из тех, что праздными теперь сидят
На родине!

Этот инцидент подтверждается историческими свидетельствами, в том числе и Холиншедом, хотя он и не называет ни цифру, ни имя Уэстморленд. О нем рассказывает и неизвестный капеллан Генриха в хронике «Gesta Henrici Quinti» («Деяния Генриха V»). Правда, по версии священника, король выговаривал не Уэстморленду, а сэру Уолтеру Хангерфорду, пожелавшему, чтобы перед битвой у англичан было «еще десять тысяч лучших английских лучников». Неизвестно, читал ли Шекспир труд капеллана. Если он не видел его хроники, то упоминание одной и той же цифры двумя авторами можно считать случайным совпадением. Так или иначе, нет ничего необычного в том, что Шекспир с учетом обстоятельств приписал сакраментальную фразу действующему персонажу пьесы. По крайней мере у Холиншеда он заимствовал второй визит герольда Монжуа, снова предложившего королю заплатить выкуп, с тем чтобы спасти и себя, и свою армию от верной гибели, и получившего тот же ответ.

В прологе к четвертому акту хор сетует:

И мы должны — о горе! — опорочить
Смешным и жалким подражаньем боя, —
Где четверо иль пятеро бойцов
Нелепо машут ржавыми мечами, —
Честь Азинкура.

Но хор плакался напрасно. Сама битва уместилась в три короткие сцены. Уже во второй из них французские предводители осознают свое поражение, а третья — всего тридцать восемь строк — почти вся посвящена гибели только двух английских лордов — герцога Йорка и графа Суффолка. (История их душещипательной кончины, рассказанная королю Эксетером, полностью вымышлена. Эксетера не было при Азенкуре, что бы ни утверждал Холиншед, а Йорк умер, вероятно, от сердечной недостаточности.) Перед завершением сцены настроение Генриха внезапно меняется: он отдает страшный приказ перебить всех французских пленных. Причиной этого странного решения, похоже, стала тревога, поднятая трубами и вселившая в него подозрения, что «враг собрал свои рассеянные силы».

Однако буквально через несколько строк, в следующей, седьмой сцене, капитан Гауэр дает иное объяснение приказанию короля: Генриха возмутило нападение французов на английский палаточный лагерь, закончившееся зверской расправой с мальчиками-слугами, присматривавшими за обозами. А вошедший затем король лишь подтверждает его версию:

Не гневался во Франции ни разу
Я, как сейчас.

У Холиншеда мы находим еще больше путаницы, и Шекспир, очевидно, пошел у него на поводу, хотя драматург в отличие от хрониста мог руководствоваться и своими особыми соображениями. Ему надо было любой ценой пробудить у аудитории симпатию к королю. Надо думать, Гауэр и Флюэллен выражали общее мнение английской армии, когда осуждали гнусное злодейство французов, «противное всем законам войны», и хвалили справедливое решение Генриха.

В седьмой же сцене Шекспир почти дословно следует за Холиншедом, описывая просьбу герольда Монжуа к королю позволить предать земле погибших французов, признание им победы англичан и присвоение битве названия по наименованию ближайшего замка Азенкур. Затем сцену заполняют вымышленные персонажи, долго тянется эпизод с перчатками, и мы снова окунаемся в историю лишь в конце восьмого явления, когда английский герольд доставляет королю списки погибших с обеих сторон. Все эти данные взяты у Холиншеда, как и слова благодарения Господу, которыми завершается четвертый акт:

Исполним все священные обряды:
Прослушаем «Non nobis» и «Te Deum»5;
С молитвой мертвых предадим земле;
Потом — в Кале; потом — в свою страну.
Счастливей нас никто не вел войну.

О триумфальном возвращении короля в Лондон возвещает хор в прологе к пятому акту. Мы узнаем и о людских плотинах, чьи радостные крики «заглушают голос моря», и о благородном отказе Генриха от того, чтобы лорды несли перед ним по городу его «погнутый меч и шлем измятый»6. Хор выполняет и другую задачу: закрывает пятилетний разрыв между битвой при Азенкуре и заключением договора в Труа в мае 1420 года. Для Шекспира крайне важно, чтобы именно эта великая битва была кульминацией всего повествования. Он не оставил места ни для второй экспедиции короля, ни для взятия Кана и Руана, ни для убийства герцога Бургундского. И хор лишь предлагает:

Теперь опустим
Событья, что произошли пред тем,
Как наш король во Францию вернулся.

Нам остается только перейти прямиком к примирению двух армий и женитьбе Генриха на принцессе Екатерине, скрепившей взаимное согласие дворов. Этому эпохальному событию, правда, предшествует сведение счетов между Флюэлленом и Пистолем, что должно, по замыслу, подчеркнуть торжественность и величие церемонии, завершающей пьесу. Открывается сцена в королевском дворце пространной речью во славу мира, которую произносит двадцатичетырехлетний герцог Бургундский — Филипп Добрый, чьего отца Иоанна убили в прошлом году. Панегирик миру — изобретение Шекспира, но звучит вполне естественно.

Далее следует продолжительный диалог на мешанине английского и французского языков между королем и невестой. Он не столь конфузящий аудиторию, как предыдущий, но тем не менее удивляет нежелание Генриха считаться с плохим знанием английского языка принцессой, не говоря уже о некоторых неподобающих двусмысленных выражениях7. (Конечно, его разговор с Екатериной гораздо мягче, чем последующий обмен любезностями с герцогом Бургундским8. Остается надеяться лишь на то, что они находились достаточно далеко от принцессы и она их не слышала, хотя никуда и не уходила.) Два монарха — Карл VI по-прежнему не выказывает никаких признаков недомогания — вместе подтверждают, что между ними нет более серьезных разногласий. Разрешена даже такая проблема, как формула обращения французского двора к королю Англии: она ни у кого, в том числе и у аудитории, не оставляла никаких сомнений в том, что Генрих достиг самого главного: признания его наследником Карла — héritier de France. Стороны делятся благочестивыми надеждами и добрыми пожеланиями, хор произносит эпилог, напоминая нам со значением о сыне и наследнике Генриха, его отце Генрихе IV и о борьбе, которую «мы представляли уже не раз».

Критиков и сейчас интересует: что же все-таки написал Шекспир — патриотическое действо, прославляющее Англию, или диатрибу против войны и злоупотребления властью? Очевидно, и то и другое. Шекспир не разделял и не противопоставлял эти две проблемы. Увлечение одной из них привело бы к предвзятости и односторонности. Соединив два предмета драматургического исследования, Шекспир создал пьесу, совершенную по своей полноте и глубине психологического анализа. Безусловно, главная ее тема — конфликт, но не только лишь видимый конфликт между Англией и Францией. В нем развивается и давний нравственный спор по поводу оправданности войны, не говоря уже о внутренней борьбе, происходящей в Генрихе и отнимающей его силы, из-за вины, которую он постоянно переживает после убийства Ричарда

За грех отца — как он добыл корону.

С исторической точки зрения «Генрих V», как и три предыдущие пьесы, поразительно достоверен: Шекспир редко отвлекается от имеющихся источников, и если делает это, то почти всегда только лишь ради драматургии. Чаще ему свойственны упущения и приукрашивания, к чему в самом начале призывает нас и хор:

Прикрасьте в мыслях наших королей
И мчитесь им вослед; переноситесь
Чрез тьму времен; события годов
В единый час соединяйте смело!9

В заключительных строках Шекспир решает еще одну задачу: впервые признает, что все достижения Генриха ничего не стоят, — при его сыне Англия прольет еще больше крови, а Франция отпадет.

Примечания

1. В оригинале — «деревянный О» (wooden О): так Шекспир называл свой театр. — Примеч. пер.

2. Томас Бофорт получил титул герцога Эксетерского в 1416 г. До этого времени он все еще был графом Дорсетом. Но Шекспир называет его Эксетером. Так тому и быть.

3. Дофин сам сообщил Эксетеру о том, что именно он прислал английскому королю теннисные мячи. — Примеч. пер.

4. Foot — нога, ступня (англ.); foutre — трахать, трахаться (фр.); gown — платье (англ.); con — название женского полового органа (фр.).

5. «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу!» Псалтирь, псалом 113:9. «Те Деум», «Тебя, Господи, хвалим». Церковные песнопения. — Примеч. пер.

6. Холиншед добавляет: «...не потерпел он никаких гимнов и песнопений менестрелей в честь своей славной победы, ибо хотел все восхваления и благодарения воздать Господу».

7. Например: «I could quickly leap into a wife» (В русском переводе — «Живо допрыгался бы до жены».) Или: «Не знаю, как по-английски baiser». (На разговорном языке это слово, переведенное в одном словаре в значении «отдаваться», именно так и понимается со времен Клемана Маро [1496—1564], если не раньше.)

8. «Довольно вульгарный диалог для принцев», — назвал доктор Джонсон разговор короля с герцогом Бургундским, и он абсолютно прав.

9. Данный фрагмент приводится в переводе Анны Ганзен (Шекспир В. Полное собрание сочинений. В 5 томах. СПб.: Брокгауз — Ефрон, 1902, т. 2): он ближе к оригиналу. — Примеч. пер.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница